Чтение онлайн

Зачиналось утро. Первый луч солнца пробился сквозь листву и упал на землю. Следом за ним в темноту лесной чащи соскользнул второй, третий. А потом лучи собрались и ворвались в лес все разом световым мечом, разрезающим ночную тьму, вселяя в души надежду и радость.

Цветы раскрыли лепестки-пальчики, деревья потянулись к свету, птицы завели утренние песни-приветствия. Всё живое радовалось солнцу. И ровным фоном лилась лёгкая мелодия, перескакивала звонкими капельками с листика на листик, с лепестка на лепесток, взбиралась всё выше, выше, прыгала на солнечный лучик и катилась вниз, чтобы снова начать путь наверх.

Сидящий на большой ветке Сатир, молодой, стройный, красивый, если, конечно, не обращать внимания на повышенную мохнатость, рожки на голове и копыта на ногах вместо ступней, самозабвенно рассыпал звонкие нотки через губную гармошку.

– Пиликает и пиликает, и как не надоело, – скрипучий голос откуда-то снизу сбил с толку мелодию, нотки испугались, попрятались кто куда, даже лучики приостановились на своём пути к земле. Сатир лишь рассмеялся и, отодвинув гармошку, взглянул вниз.

– Не ругайся, милая Лесовичка. Утро наступило, солнце взошло. Новый день начался. Сколько всего переделать можно. Красота! – и Сатир потянулся всем своим сильным и гибким телом.

Лесовиха, сморщенная, в каких-то лохмотьях (или то был мох лесной да листья?), больше похожая на пенёк лесной, чем на живое существо, забранилась ещё пуще. Хотя ей была приятна лесть Сатира, уже давно никто не называл её «милой» да и так ласково, «Лесовичка», тоже не звали.

«Ох, уж этот Сатир, – думает Лесовиха, – уж такой охальник, такой бездельник. День-деньской на ветке валяется да гармошку свою слюнявит».

Бранится она на молодого, красивого, неосознанно молодости его завидуя, а он только подсмеивается. Наконец кончились слова у Лесовихи, выдохлась. Да и что толку зря силы тратить, коли не отвечает, не огрызается, а только смеётся.

Спрыгнул Сатир к ней с ветки своей.

– Ты, – говорит, – бабушка, не ворчи. Лучше посмотри, какой день прекрасный, солнце светит, птицы поют, лес цветёт. Потом зима придёт, всё закроет снежным покрывалом, мы с тобой спать разбредёмся до весны. Только это потом будет. Наслаждайся тем, что здесь. А ты всё ругаешься и ворчишь, словно зима уже пришла и надо нам срочно укрытия искать.

Снова Лесовиха бранится, кулачком махоньким на Сатира замахивается:

– Хорошо тебе говорить, окаянному. Ты вон, какой молодой да здоровый. А я старая уже, скоро совсем пеньком стану неподвижным, а потом и вовсе в землю уйду трухой.

– Дак и я постарею, – отвечает Сатир. – И тоже уйду рано или поздно. Так жизнь устроена. Потому и говорю тебе: радуйся каждому дню. А не жди, когда тебя не станет. Тогда-то уже поздно будет. А старый или молодой, какая разница. Не в возрасте дело, в состоянии души. Способна ли она улыбаться утру и солнцу или совсем мхом заросла. Прощевай, бабушка Лесовичка, побегу по делам своим, пока день ясный.

И Сатир ушёл в глубь леса, насвистывая весёлую мелодию. Нотки тянулись за ним дорожкой, поглядывая на Лесовиху, которая так и стояла задумчиво.

«Мхом заросла. Хм, может он и прав. Да и не станет меня, новая Лесовиха народится. Из моего же пня и станет. Можно сказать, часть меня там будет. И то верно, что думать о том. Пойду делом займусь, пока совсем не пенёк ещё».

Опустела поляна, только так же ложатся солнечные лучи, ткут постоянно меняющийся узор на траве, цветах, деревьях. Гладят и гладят землю, будят жизнь, дарят радость.

Было ли, не было, но старики бают, что жил-был на свете белом Охотник. Много земель он исходил, много лесов мелькнуло перед его глазами. А уж, сколько зверья он выбил из своего ружья, сколько погибло в его капканах и вовсе не счесть.

Удачливый Охотник был, не боялся ничего, ходил и на медведя, и на тигра. И мелкой тварью не брезговал – зайцев, лисиц, соболей да куниц сотнями складывал в лабазе после охоты. Хитрый, умел голоса звериные передавать так искусно, что приманивал самцов, жаждой любви ослеплённых. Приходили к нему прямо в руки олени, лоси, косули. И погибали.

Набьёт Охотник зверья, полную телегу нагрузит и везёт в город – шкуры отдельно, мясо отдельно, головы отдельно. А кто и целиком закажет зверя грозного – на чучело. Ничем Охотник не брезговал, ни от чего не отказывался, деньги с улыбкой принимал да заказ выполнял. И копилась мошна его, ото дня ко дню всё больше и больше разрасталась.

Так бы и ходил Охотник по лесам да полям, так бы и наносил урон царству звериному, коли бы вот что не случилось. Убил как-то Охотник у молодой лосихи деток её. Только-только они подросли да бегать стали. Оставила их мамка на поляне травку пощипать, а сама отошла.

Откуда не возьмись, налетел на детей Охотник, обрадовался, сама добыча в руки пришла. А те стоят, на него смотрят, никуда не убегают – чудо чудное перед ними, никогда до этого они человека не видели. И пожалеть бы Охотнику деток малых, мимо пройти да разве бы он послушал доводы разума. Раздались в лесу два выстрела, далеко разнеслись в утренней тишине, вскинулась лосиха и понеслась к детям своим, сердцем чуя, что это к ним беда пришла.

Не успела. Остались на поляне только следы Охотника и капельки крови на траве. Вездесущие сороки рассказали безутешной матери, что произошло. И понеслась лосиха, нет, не за Охотником, детей бы она уже не вернула. За возмездием, за отмщением, к Лесному Духу.

В самой глуши, в самой густой, буреломной чаще застыло на веки-вечные озерцо круглое, как блюдце. Живёт в том озере Лесной Дух, туманом по берегам стелется. Туда-то и прибежала лосиха, кинулась в ноги Духу Лесному, закричала-запричитала о беде своей, о горе материнском.

– Что же ты от меня хочешь? – спросил Дух Лесной, поднявшись из озера. Глаза горят, на голове рога ветвятся, руки-лапы с когтями, ноги-лапы с копытами.

– Детей твоих я не смогу вернуть. Судьба у них была такая, охотнику под руку попасть.

– Не прошу я деток вернуть, – выдохнула мать отчаянно. – Прошу наказания для Охотника. Немало он зверья побил-погубил, никем не брезгует, ни детками малыми, ни мелким зверьём, ни крупным. Ловит нас в ловушки свои хитрые, бьёт из ружья, капканы расставляет. Сам мясо не ест, шкуры не выделывает, всё в город свозит и там продаёт.

Задумался Лесной Дух. От начала времён существует закон негласный, что могут люди в леса да поля за пропитанием ходить, со зверем в борьбу вступать. Коли победит человек, будет ему пища, а коли нет, то сам ею станет. И брать можно ровно столько, сколько ему да его семье надобно. Нарушил Охотник закон древний, стал зверьё ради выгоды бить. Непорядок.