Чтение онлайн

— Нет, не буду молчать. — Она счастливо засмеялась а забилась в кашле. — Ты исполнишь мою последнюю просьбу, — проговорила она, отдышавшись. — Когда я умру, отрежь две пряди моих волос: себе и ему. Он так одинок! Вы оба будете помнить меня, не забудете?

Филипп плакал, спрятав в коленях голову.

Утром Гипсикратия не смогла подняться в седло. Как всегда, в кольчуге, в открытом македонском шлеме, с копьем а руках, она подошла к коню, потрепала его по шее, дала кусок лепешки и уже поставила ногу в стремя, как вдруг изогнулась и забилась в долгом судорожном кашле. По подбородку побежала струйка крови. Она удивленно и испуганно посмотрела на ржавые пятна на кончике плаща, которым вытерла лицо, и хотела снова сесть в седло, но снова изогнулась, теперь ужа со спины, и рухнула наземь.

— Царица! — выкрикнул Филипп.

Но она, открыв глаза, невероятным усилием воли приподнялась и потребовала посадить ее на коня. Нельзя медлить. По пятам идут Помпей и смерть. Нельзя из-за нее губить войско. Каждую ночь подвластные князья покидают Эгиду Понта. Нельзя, чтоб заколебались верные!

Все утро она ехала рядом с Филиппом. Днем ей стало лучше. Может быть, с ушедшей кровью вылилась болезнь? Гипсикратия радовалась: в Тавриде она станет пить молоко от черной, без единой отметинки козы — и исцелится. Это чудесное средство. Разве Филипп не слышал о нем? Но Царь-Солнце, конечно, знает? Нет? Какие они незнающие, совсем незнающие! Она шутила, смеялась, пробовала играть копьем, пускала коня вскачь.

…А в середине ночи Филипп проснулся от тяжелого, клокочущего хрипа.

— Солнце, она умирает!

— Ты крепко спал, мальчик. Она уже умерла, — услышал он глухой, незнакомый голос Митридата. — Посиди с ней… Она просила…

…Ущербная луна всходила поздно. Желтоватая, срезанная, она только в предрассветных сумерках повисла над морем. Филипп с трудом разыскал царя. Старый Понтиец, ссутулясь, сидел на прибрежном камне. Волны накатывались на его ноги, отбегали, но он не шевелился.

— Ушла, — бормотал Митридат. — Все-таки ушла первая. Не дождалась…

Он положил руку на голову Филиппа.

— Она любила тебя, просила… странно, все те, кто дорог моей душе, любили тебя, — и она, и Армелай… Оба просили… А что просить у меня? Ушла… Все взяла с собой, ничего мне не оставила…

— И мне, государь.

— Да, и тебе. — Митридат кивнул, голова его по-старчески мелко вздрагивала. — Жизнь мою, душу унесла с собой…

Филипп положил на ладонь старика черный тугой завиток.

Велела отдать, когда скорбь твоя станет нестерпимой…

Митридат вздрогнул.

— И об этом подумала… Славная моя подруга!.. — Он тяжело поднялся и, грузно опираясь на плечо Филиппа, старчески расслабленной походкой побрел к стану.

…Митридат был загнан в Таврию и заперт в Пантикапее. На этот раз ему пришлось обороняться от своих же подданных. Города Фанагория, Нимфей, Тиратака и Херсонес восстали. К ним присоединились македонские и греческие наемники. Царевич Фарнак привел мятежников под стены Пантикапея.

Нашлись поклонники Рима и в самой боспорской столице. К удивлению Филиппа, самым ярым из них оказался Персей — сын Никия, худенький, порывистый мальчик, который всем обликом своим и непоседливостью напоминал ему его собственную юность.

В ожидании, пока архонт — градоправитель препояшет его мечом, Персей помогал отцу в лавке. Филипп всячески пытался сблизиться с племянником и дружески заговаривал с ним, дарил книги, красивое оружие. Но все попытки его были тщетными. Персей хмуро уклонялся от разговоров и под всякими предлогами отказывался от подарков. Высоким идеалом мальчика был Аристогитон, сразивший тирана. Принимать подачки от царского прихвостня молодой эллин считал унизительным.

Верной себе оставалась и Клеомена. Она по сто раз на день повторяла, что Филипп ей не родной, но что любит она его, как родного: ведь он их благодетель! Стоит ему шепнуть словечко — и царские милости, как из рога изобилия, прольются на их семью…

Как-то за столом Никий обрадованно сообщил:

— Слава богам, мука дорожает. Сегодня у дверей была давка, мы с Персеем едва успевали отпускать покупателям.

— Чему же ты радуешься? — брезгливо поморщился Филипп. — Что голодная беднота несет тебе последнее? А как Аристогитон, — насмешливо посмотрел он на племянника, — он не восстает против этого?

— Ты никогда не знал цены деньгам, — вмешалась Геро. — А у нас семья. Ты не смеешь так говорить с моим честным сыном!

Филипп промолчал. Спорить было бесполезно. Он хотел в тот же день перебраться во дворец, но мачеха умолила остаться: что подумают люди! Филипп остался, но поставил условия: Никий должен бросить торговлю. Эта лавка позорит начальника дворцовой стражи, этера Митридата-Солнца. Старший брат с великими трудами изворачивается, чтобы найти для солдат лишнюю горсть муки, а младший продает эту муку втридорога.

— А чем жить? — выдохнула Геро.

— Разве вам мало того, что жалует мне Солнце?

Никий только вздыхал после этого разговора. Он был на три года моложе Филиппа, но давно уже утратил юношескую порывистость. Полный, рыхлый, светловолосый, Никий выглядел намного старше своего сухощавого, изящного брата. Он с почтительным изумлением разглядывал драгоценные флаконы с ароматами и золотые шкатулочки с притираниями, которые стояли на столе Филиппа, и не раз высказывал сомнение — пристойно ли мужу так лелеять свою красоту? Он никогда не видывал, чтоб даже женщина так следила за собой!

Филипп смеялся, слушая его вздохи и восклицания.

— Ну, ты лучше знаешь, — махал Никий рукой. — Шутка сказать: царицы любили тебя! А мы с Геро люди простые. В молодости она казалась мне краше всех, а родив мне шестерых, стала такой родной, что уж и не знаю… Может быть, другим она и не кажется прекрасной, но мне за всю жизнь и не приходило в голову искать чужого ложа.

Филипп добродушно подшучивал над ним:

— Завидую не тебе, а Геро…

В последние дни Филипп все реже и реже бывал дома. Он, начальник дворцовой стражи, должен был следить за порядком в городе: дома и улицы осажденной столицы как бы продолжали дворцовые караульные укрытия.

Мучительней всего для Филиппа было посещение базаров. Он боялся столкновения с купцами. Каждую минуту его могли ожидать упреки за снисхождение к Никию: чужих преследует, а свой наживается. Почему он не заглянет в лавку брата?

Царские скифы мерным шагом объезжали базарную площадь. К Филиппу подходили обиженные люди. Женщины цеплялись за стремя, целовали сандалии и просили помощи. Их мужья бьются на городских стенах за Митридата-Солнце, а дома — голодные дети. Купцы прячут муку. Даже за горстью ячменных зерен надо стоять с полночи. И за все требуют золота. Купцы стали жестокими и не жалеют бедного люда…

— Я распоряжусь, — бормотал Филипп. А чем и как он мог распорядиться? Он снимал с похудевших пальцев кольца и отдавал просителям. Опустошил пояс, сорвал золото и украшения с одежд, но нищета и горе вокруг него не уменьшились.

А вот и лавка Никия. Здесь толпа еще большая. Двое мускулистых рабов отгоняют женщин от прилавка.

— Люди добрые! — доносится хриплый, усталый голос брата. — Сегодня больше не торгую: вторые сутки без сна. Пощадите… — И вдруг голос поднимается до крика: — На что мне эти медяки? Отойдите! Завтра буду продавать только за нечеканное золото.