Чтение онлайн

— Что ты делаешь? — шипит Рупрехт.

Марио смотрит на него, едва не грохаясь в обморок от ужаса:

— Я? Бегу.

— Оно же движется вон оттуда, — говорит Рупрехт, моргая.

— Нет, оно идет оттуда…

Они замирают на месте, едва не вцепляясь друг в друга от страха, и настораживают уши. Ужасный источник хриплых, сухих, каркающих звуков неизбежно приближается к ним — и почему-то, видимо из-за странных особенностей здешней архитектуры, или из-за типа камня, использованного в кладке, или, может быть, из-за необычного изгиба коридора, он приближается с обеих сторон одновременно. Мальчишки беспомощно перешептываются. С каждой секундой температура стремительно падает, свет тускнеет; жуткий голос снова и снова твердит свои омертвелые латинские заклинания, как будто он навеки обречен повторять одно и то же, — и этот рок они вот-вот разделят с ним, когда обладательница этого голоса завернет сюда вон из-за того угла, или нет, из-за того, а может быть, даже сразу из-за обоих углов, и обнаружит здесь их — трясущихся…

А потом рука — ни один из них впоследствии так и не может вспомнить, чья же это была рука, но отчаянная рука хватается за ручку двери, и на этот раз дверь чудесным образом поддается. Не раздумывая ни секунды, они быстро проскакивают внутрь, затаиваются по другую сторону двери, прижав уши к дереву, а тот голос — теперь вдобавок сопровождаемый гадким звуком: что-то куда-то волокут, — проходит прямо мимо них, всего в паре дюймов (они не в силах подавить дрожь)… а потом удаляется, вернее, угасает, или даже, еще точнее, растворяется…

Как только голос умолкает, они сразу согреваются и смелеют; распрямившись, они стряхивают с себя пыль, прогоняют мысль о том, что кто-то из них хоть на секунду поверил, будто тот, кто там, снаружи, прошел, и была Монахиня-Призрак (“Да я даже не верю в эту идиотскую Монахиню!” — “Я тоже не верю, нет!”).

К реальности их возвращает запах: будто чей-то палец, вдруг постучавший по плечу. Сильный и незнакомый, этот запах настолько пропитывает воздух, что едва ли не вытесняет его; они вдруг понимают, что давно уже слышали этот запах, только он был слишком разреженным, чтобы они обратили на него внимание. Какой бы загадочной новизной ни веяло в здешних коридорах, источник, средоточие этого запаха — здесь.

— Ну вот, кажется, мы и очутились в Запертой комнате, — говорит наконец Рупрехт.

— Ну да, — откликается Марио.

Тишина — тишина и темнота. Мертвые встают и ходят… грядущее становится утробой…

— Ну ладно, — говорит Рупрехт с напускной бравадой, — давай сыграем наше представление.

И он идет со своей установкой куда-то в сумрак; Марио спешит за ним, следуя за звяканьем в Рупрехтовой сумке и силясь не думать о тех легендах, о которых говорила сестра Найелла… И тут он его видит — видит синий труп девочки, подвешенный к балкам, болтающийся прямо перед ним!

К счастью, он слишком потрясен, чтобы кричать. А когда успокаивается, то до него доходит, что это вовсе не девочка, а только школьная блузка, висящая в воздухе.

Поднырнув под нее, он спешит дальше. Даже в темноте эта комната кажется значительно больше, чем они предполагали. По мере того как их глаза привыкают к темноте, они делают несколько других неожиданных открытий. Например — что комната совсем не пустая.

— Покажи-ка мне карту, — просит Рупрехт.

Поднеся ее совсем близко к лицу, он тщательно всматривается.

— Гм-м, — мычит он в задумчивости.

Сомнений нет: это то самое место. Но вместо паутины и растрескавшихся половиц здесь сушилки для одежды, стиральные машины, гигантские коробки со стиральным порошком.

— Это больше похоже на прачечную, чем на класс, — размышляет вслух Рупрехт.

Может быть, заброшенная прачечная? Однако спортивные майки с символикой Сент-Бриджид, юбки и джемперы, одни сухие, другие мокрые, сваленные в корзины или вывешенные на металлических рамах, — все это совсем не похоже на какое-то забытое старье…

Он снова сверяется с картой.

— Ты не слышишь какой-нибудь музыки, а? — спрашивает он Марио. — Какой-нибудь сверхъестественной музыки?

Марио не отвечает. Издав еще одно “Гм-м” — как бы хмурясь вслух, — Рупрехт пробирается дальше сквозь плотную гущу мокрых тряпок. Никаких признаков Иного мира здесь не видно; дойдя до конца комнаты, он совершает одно-единственное открытие: там стоят три огромных мешка, доверху заполненных женскими трусиками, ждущими стирки. Это кладет конец всем надеждам на успех операции, по крайней мере для Рупрехта…

— Нет здесь никакого Могильника! — выпаливает он. — Тут только горы девчачьего нижнего белья!

Какой-то звук снаружи. Кто-то идет! Эти голоса — недвусмысленно современные, полные жизни, чуть хрипловатые; наверное, такие голоса могут дружески переговариваться, заглушая дрожащий гул машин в прачечной…

— Нам надо скорей выбираться отсюда! — говорит Рупрехт. — Живо! Через окно!

Он отпирает задвижку и открывает форточку, он уже собирается протискиваться через нее, как вдруг замечает, что остался один.

— Марио!

Кинооператор и навигатор “Операции ‘Кондор’” словно прирос к месту и, будто впав в транс, пялится куда-то в пустоту.

— Марио! — кричит Рупрехт. — Что с тобой? Марио!

Голоса снаружи резко умолкают. Но Марио по-прежнему не отзывается. По его лицу расползается широкая довольная улыбка, будто он только что обнаружил черный ход, ведущий к Земле обетованной, а потом, издав короткий нечленораздельный звук, похожий на блеяние, он вырывается из рук Рупрехта и ныряет прямо в гору женского белья…

Скиппи вернулся. Остальных еще нет, они на своей операции; он идет в свою комнату, ни с кем не заговаривая. Теперь он знает, что ему делать, и не хочет зря тратить время. Он закрывает дверь, выключает все лампы, кроме настольной. Берет чистый лист бумаги из стопки, лежащей у Рупрехта на лотке принтера, и садится.

С двери на него пялятся защитные очки. Приз, полученный за победу в плавании, блестит и будит отрывочные воспоминания. Поездка по Терлсу на старом скрипучем автобусе. День тянулся как резина, натягивался все туже и туже до начала соревнований, а потом вдруг время с треском схлопнулось. На зрительских местах на стадионе пустоты, где нет мамы и папы. Зеленая подводная гостиница, комната, в которой невозможно уснуть, блестящие золотом цифры на дверях…

Скорее, Скиппи, скорее! Ты должен это сделать прямо сейчас!

Он как будто снова видит, как открывается дверь.

Давай же, давай!

Медленно открывается… Будущее уже обволакивает его своими струями, тянет его вперед, в…

Нет! Он хватает ручку. Он пишет: “Уважаемый тренер!”

Рупрехт так и не вернулся к отбою. Однако на следующее утро, когда Скиппи открывает глаза, он видит своего соседа — тот лежит в трусах поверх одеяла и глазеет на потолок с таким видом, словно потолок нанес ему кровную обиду.