Скитальцы
Шрифт:
РАЗБОЙНИК:
Шут пузатый! Куда ж ты прешь? Куда ж ты ставишь, пес? Не я просил, — а дурень мне принес! Ведь я не роза и не рыба… Что же ты смотришь так? КОЛВИЛ:
Но ваши голоса так жутко, так причудливо похожи! ПРОЕЗЖИЙ:
Похожи?.. КОЛВИЛ:
Да: как морось и роса, Заря и зарево, слепая злоба и слепота любви; и хриплы оба: один — от бочек выпитых, другой — простите мне, о гость мой дорогой, — от тайной грусти позднего возврата… РАЗБОЙНИК:
(обращаясь к Проезжему)
Как звать тебя?ПРОЕЗЖИЙ:
Мне, право, странно… РАЗБОЙНИК:
Нет, ответь!.. ПРОЕЗЖИЙ:
Извольте: Эрик Фаэрнэт. РАЗБОЙНИК:
Ты, Эрик, ты? Не помнишь, что ли, брата? Роберта? ЭРИК:
Господи, не может быть!.. РОБЕРТ:
Не может быть? Пустое восклицанье!.. ЭРИК:
О, милый брат, меня воспоминанье застывшее заставило забыть, что должен был твой облик измениться… Скорей скажи мне: все ли живы? РОБЕРТ:
Все… ЭРИК:
Благодарю вас, дни и ночи!.. Мнится, уж вижу я — на светлой полосе родной зари — чернеющую крышу родного дома; мнится мне, уж слышу незабываемый сладчайший скрип поспешно открываемой калитки… Брат, милый брат, все так же ль листья лип лепечут упоительно? Улитки все так же ль после золотых дождей на их стволах вытягивают рожки? Рыжеют ли коровы средь полей? Выходят ли на мокрые дорожки танцующие зайчики? Скажи, все так же ли в зеленой полумгле скользит река? И маленькие маки алеют ли в тумане теплой ржи? А главное: как вам жилось, живется? Здорова ль мать и весел ли отец? Как брат Давид, кудрявый наш мудрец? Все так же ль он за тучи молча рвется, в огромные уткнувшись чертежи? И кто ты сам? Что делаешь, скажи? Я признаюсь: мне вид твой непонятен; в глазах — тоска, и сколько дыр и пятен на этих кожаных одеждах… Что ж, рассказывай! РОБЕРТ:
Ты хочешь? Пес пурпурный, скажи — кто я? КОЛВИЛ:
Вы — честный… РОБЕРТ:
Лжешь… КОЛВИЛ:
Вы — честный, но мятежный… РОБЕРТ:
Лжешь… КОЛВИЛ:
Вы — бурный, но добрый… РОБЕРТ:
Лжешь! КОЛВИЛ:
Вы — князь лесной, чей герб — кистень, а эпитафия — веревка! РОБЕРТ:
Вот это так! Ты, брат, слыхал? Что, ловко? ЭРИК:
Не шутку ли ты шутишь?.. РОБЕРТ:
Нет. В ущерб твоей мечте, — коль ты мечтал увидеть все качества подлунные во мне — разбойник я, живущий в глубине глухих лесов… Как стал я ненавидеть сиянье дня, как звезды разлюбил, как в лес ушел, как в первый раз убил — рассказывать мне скучно… Я заметил — зло любит каяться, а добродетель — румяниться; но мне охоты нет за нею волочиться… Доблесть — бред, день — белый червь, жизнь — ужас бесконечный очнувшегося трупа в гробовом жилище… {3} 3
…в гробовом / жилище… — Этот мотив разовьется затем у Набокова в целую группу образов, связанных центральным образом тела-дома. Сравнение тела с домом-гробом души на семантическом уровне исходит из значений «домовье», «домовина» — гроб; связь этих двух значений обыгрывается в русских поговорках: «дома нет, а домовище будет» и (с противопоставлением родины-дома чужбине-гробу) «на чужбинке, словно в домовинке» (В.И.Даль. Пословицы и поговорки русского народа. СПб.: Диамант, 1998. С. 132; 154). «Домовище» также означает всякое временное жилье vs. собственный дом — нередко встречаемая у Набокова оппозиция. Ср. этот же мотив в стихотворении Набокова «Комната» (1926): «И может быть, — когда похолодеем /и в голый рай из жизни перейдем, — / забывчивость земную пожалеем, / не зная, чем обставить новый дом» (Н2.[4] С. 540), а также в действ. V «Человека из СССР». В романах Набокова «Приглашение на казнь», «Дар», «Другие берега» развивается представление о неподвижном времени — «жилище» человека (заключенного в камере), смерть же уподобляется выходу из дома (подробнее об этом см.: А. Бабиков. Образ дома-времени в произведениях В. В. Набокова // Культура русской диаспоры: Набоков — 100. Таллинн, 2000. С. 91–99).
ЭРИК:
Словно в зеркале кривом я узнаю того, чей смех беспечный так радовал, бывало, нашу мать… РОБЕРТ:
Убийца я! ЭРИК:
Молчи же… РОБЕРТ:
…бесшабашный убийца! ЭРИК:
О, молчи! Мне сладко, страшно над бездною склоняться и внимать твоим глазам, беспомощно кричащим на ломаном и темном языке о царстве потонувшем, о тоске изгнанья… РОБЕРТ:
Брат! По черным, чутким чащам, — живуч, как волк, и призрачен, как рок, — крадусь, таюсь, взвинтив тугой курок: убийца я! ЭРИК:
Мне помнится: в далеком краю, на берегу реки с истоком неведомым, однажды, в золотой и синий день, сидел я под густой лоснящейся листвою, и кричали, исполнены видений и печали, лазоревые птицы, и змея блестящая спала на теплом камне; загрезил я — как вдруг издалека мне послышалось пять шорохов и я увидел вдруг между листов узорных пять белоглазых, красногубых, черных голов… Я встал — и вмиг был окружен… Мушкет мой был, увы, не заряжен, а слов моих они не понимали; но, сняв с меня одежды, дикари приметили вот это… посмотри… головки две на выпуклой эмали, — ты и Давид: тебе здесь восемь лет, Давиду — шесть; я этот амулет — дар матери — всегда ношу на теле; и тут меня он спас на самом деле: поверишь ли, — что эти дикари метнулись прочь, как тени — от зари, ослеплены смиренным талисманом! РОБЕРТ:
О, говори! Во мне светлеет кровь… Не правда ль, мир — любовь, одна любовь, — румяных уст привет устам румяным? Иль мыслишь ты, что жизнь — больного сон? Что человек, должник природы темной, отплачивать ей плачем обречен? Что зримая вселенная — огромный, холодный монастырь, и в нем земля — черница средь черниц золотоглазых — смиренно смерти ждет, чуть шевеля губами? Нет! В живых твоих рассказах не может быть печали; уловлю в их кружеве улыбку… Брат! Давно я злодействую, но и давно скорблю! Моя душа — клубок лучей и гноя, смесь жабы с лебедем… Моя душа — молитва девушки и бред пирата; звезда в лазури царственной и вша на смятом ложе нищего разврата! Как женщина брюхатая, хочу, хочу я бога… Бога… слышишь, — бога! Ответь же мне, — ты странствовал так много! — Ответь же мне — убийце, палачу своей души, замученной безгласно, — встречал ли ты Его? Ты видел взор персидских звезд; ты видел, странник страстный, сияющие груди снежных гор, поднявшие к младенческой Авроре рубины острые; ты видел море, — когда луна голодная зовет его, дрожит, с него так жадно рвет атласные живые покрывала и все сорвать не может… И ласкал мороз тебя в краю алмазных скал, и вьюга в исступленье распевала… А то вставал могучий южный лес, как сладострастие, глубоко-знойный; ты в нем плутал, любовник беспокойный, распутал волоса его; залез, трепещущий, под радужные фижмы природы девственной… Счастливый брат! Ты видел все и все привез назад, что видел ты! Так слушай: дай мне, выжми весь этот мир, как сочно-яркий плод, сюда, сюда, в мою пустую чашу: сольются в ней огонь его и лед; отпраздную ночную встречу нашу; добро со злом; уродство с красотой, как влагу сказочную выпью!.. ЭРИК:
Стой! Твои слова безумны и огромны… Ты мечешься, обломки мысли темной неистово сжимая в кулаке, и тень твоя, — вон там на потолке, как пьяный негр, шатается. Довольно! Я понял ночь, увидя светляка: в душе твоей горит еще тоска, — а было некогда и солнце… Больно мне думать, брат, о благостном былом! Ты помнишь ли, как наша мать, бывало, нас перед сном так грустно целовала, предчувствуя, что ангельским крылом не отвратить тлетворных дуновений, самума сокрушительных тревог… Ты помнишь ли, как дышащие тени блестящих лип ложились на порог прохладной церкви и молились с нами? Ты помнишь ли: там девушка была с глубокими, пугливыми глазами, лазурными, как в церкви полумгла; две розы ей мы как-то подарили… Пойдем же, брат! Довольно мы бродили… Нас липы ждут… Домой, пора домой — к очарованьям жизни белокрылой! {4} Ты скрыл лицо? Ты вздрагиваешь? Милый, ты плачешь, да? Ты плачешь? Боже мой! Возможно ли! Хохочешь ты, хохочешь!.. 4
Довольно мы бродили… / <…> Домой, пора домой — / к очарованьям жизни белокрылой! — Ср. этот мотив в стихотворении Набокова «К кн. С. М. Качурину» (1947): «Мне хочется домой. Довольно / <…> к чарующему "чапаралю"…» (Н5.[5] С. 430–431).
РОБЕРТ:
Ох… уморил!.. ЭРИК:
Да что сказать ты хочешь? РОБЕРТ:
Что я шутил, а гусь поверил… Брось, святоша, потолкуем простодушней! Ведь из дому ты вылетел небось как жеребец — из сумрачной конюшни! Да, мир широк, и много в нем кобыл, податливых, здоровых и красивых, — жен всех мастей, каурых, белых, сивых, и вороных, и в яблоках, — забыл? Небось пока покусывал им гривы, не думал ты, мой пилигрим игривый, о девушке под липами, о той, которую ты назвал бы святой, Когда б она теперь не отдавала своей дырявой святости внаем? Поделиться с друзьями: