Чтение онлайн

Отношение Скобелева к войне было двойственным. Он не любил войну как явление, видел и сознавал все ее зло. Реакцию скептика (я имею в виду читателя, уже не скептически относящегося к Скобелеву, а скептика просто по натуре, по характеру) предвидеть нетрудно. Он, без сомнения, заявит: не верю. Слишком противоречит это утверждение всему, что уже пришлось прочесть.

Не спешите с выводами, читатель. «Никакая победа, — говорил Скобелев Ж.Адан, — не оплачивает достаточно той массы энергии, сил, богатства и людей, которую на нее тратят…» Его высказываний на этот счет, искренних и горячих, можно было бы привести много. В то же время, сделав войну своей профессией, Скобелев отдался ей до конца. Он беззаветно любил военное дело, любил обстановку боя, с упоением шел навстречу опасности. Говоря, что он не любит войну, Скобелев никогда не говорил, что он не любит свою военную профессию. Он не мыслил свою жизнь вне военной службы, а на самой военной службе — вне боевой деятельности. Он всегда рвался на войну, «на выстрел», в бой, предпочитая боевую жизнь любому благополучию. В этом раздвоении не было ничего непоследовательного и противоестественного, оно характеризует Скобелева как гуманного человека, ненавидевшего войну, но убежденного, что она, к несчастью, пока неустранима. Военную службу он понимал как службу родине. Необходимость вооруженной защиты родины, создаваемая неустранимостью войн, вызывала необходимость в вооруженных силах и в нем, Скобелеве, как военном специалисте. Армия, военнослужащие были в его представлении необходимым и естественным институтом общества.

Скобелев считал, что на войне, коль скоро она стала фактом, колебания и нерешительность неуместны и губительны. «Подло и стыдно начинать войну так себе, с ветру, без крайней необходимости… Черными пятнами на королях и императорах лежат войны, предпринятые из честолюбия, из хищничества, из династических интересов. Но еще ужаснее, когда народ, доведя до конца это страшное дело, остается неудовлетворенным, когда у его правителей не хватает духу воспользоваться всеми результатами… Нечего в этом случае задаваться великодушием к побежденному. Это великодушие за чужой счет, за это великодушие не те, которые заключают мирные договоры, а народ расплачивается сотнями тысяч жертв, экономическими и иными кризисами. Раз начав войну, нечего уже толковать о гуманности… Я пропущу момент уничтожить врага — в следующий раз он уничтожит меня, следовательно, колебаниям и сомнениям нет места. Нерешительные люди не должны надевать на себя военного мундира. В сущности, нет ничего вреднее и даже более — никто не может быть так жесток, как вредны и жестоки по результатам своих действий сантиментальные люди. Человек, любящий своих ближних, человек, ненавидящий войну, должен добить врага, чтобы вслед за одной войной тотчас же не началась другая».

Скобелев тяжело переживал понесенные в боях потери и страдания раненых и искалеченных солдат и офицеров. Но во время боя он не хотел и слышать о потерях, так как такая информация, по его мнению, деморализовала и расслабляла полководца, парализовала его волю к борьбе. Александра II потрясли эти зрелища, и следствием явилось заключение поспешного мира, говорил Скобелев.

Говоря об источниках побед и личной храбрости Скобелева, нельзя умолчать о такой их питательной основе, как тесная, кровная связь с солдатской массой и, более того, с народом. Храбрость Скобелева его друг предложил назвать «массовым героизмом отдельной личности». Я знаю, высказывал он уверенность, что под такою теориею подписались бы обеими руками многие, знавшие Скобелева, особенно его боевые товарищи. «Да, — продолжал он, — Скобелев был человек массы, по-русски — мирской человек. Без нее, без этой массы, он был как рыба без воды, как птица без воздуха. Стоило ему увидеть перед глазами ряды волнующихся человеческих голов, услышать стоустый говор толпы, и он весь оживал, он становился выше своего роста и мгновенно вырастал в героя этой толпы. В этом случае он был подобен тому классическому Протею (так у автора, правильно: Антею. — В.М.), у которого в борьбе удесятерялись силы, когда он прикасался земли. Масса для Скобелева была источником, который освежал, питал его и давал жизнь. В этой массовой черте характера Скобелева я вижу самую глубокую национальную особенность его. В ней я вижу разгадку тайны его обаяния на солдат, которых одной личной храбростью не удивишь. Он был общителен, прост и демократичен со своим солдатом; он делил с ним вместе все трудности военной жизни; с этим солдатом он шел под пули… Россия знает еще одного такого «мирского» человека в лице воина. Это был Суворов».

Эта черта, чрезвычайно важная для понимания как влияния Скобелева на солдат, так и его личной храбрости, подтверждается многими материалами и составляет одну из главных особенностей его не только военного, но и человеческого облика. Тот же автор упоминает, но не развивает и даже не разъясняет тезис об идейности храбрости Скобелева. Этой идеей был, без сомнения, его горячий и сознательный патриотизм.

Как военный деятель, Скобелев был сторонником прогресса в армии, распространения на нее общественных преобразований. И субъективно, и объективно он был членом когорты Д.А.Милютина, постоянно поддерживая его реформаторскую деятельность и защищая проведенные реформы от атак справа, особенно усилившихся после отхода Милютина от дел. Скобелев был убежденным врагом крепостничества. Уничтожение крепостного права, писал он, не только смыло с России позорное пятно, но и высвободило скованные силы русского народа и укрепило военную мощь страны. Он безусловно поддерживал закон о всеобщей воинской повинности, реформу военного управления, новую систему поддержания воинской дисциплины и новые судебные уставы. Одним из важных документов, в котором Михаил Дмитриевич выразил свое отношение к этим реформам, было поданное им по начальству «Мнение командира 4-го армейского корпуса генерал-адъютанта Скобелева об организации местного военного управления и о корпусах». Этот документ был им представлен в комиссию, занимавшуюся рассмотрением предложений в области военных реформ. Равный по чинам, он был в полтора раза моложе среднего возраста других участников этой комиссии, собравшей лучший русский генералитет.

В своем «Мнении» Скобелев решительно отстаивал проведенные реформы от нападавших на них ретроградов. «Противники преобразований нашей армии в 1860–1874 гг., — писал он, — старались доказать, что при первой войне выкажется полная несостоятельность новой реформы. Двадцатилетний опыт, мобилизация и война 1877–1878 гг. доказали, что система эта, в главнейших своих основаниях, соответствует современным требованиям. Мы видели, с каким, сравнительно, успехом произведена была мобилизация как первых корпусов, вошедших в состав действующей армии, так равно и последующая мобилизация 1877 г., и в каком блестящем виде войска были сосредоточены (сравнительно с приведением на военное положение в войну 1854–1855 гг.)». Указав на этот главный факт, Скобелев далее подчеркивал, что в войну 1877–1878 гг., как и во время Ахал-Текинской кампании, было в основном на должном уровне обеспечено доукомплектование армии и ее боепитание, несмотря на растянутость коммуникаций, тогда как во время севастопольской обороны была установлена плата за собранные пули по 4 рубля за пуд. «Следовательно, — делал вывод Скобелев, — военно-окружная система не заслужила упрека в несоответственности ее в военное время в коренном основании и, напротив того, в весьма многом существенно оказалась далеко превосходящею прежние порядки». Скобелев, правда, признает, что установленная система не свободна от недостатков, но он «глубоко убежден, что многие из недостатков… происходят от исполнителей и наших давнишних бюрократических преданий…» и что нужна «не коренная ломка существующего, а напротив того, постоянное совершенствование…».

Указав на эти недостатки и предложив меры по их устранению, Скобелев высказал важные соображения о работе Генерального штаба. Положительной ее стороной было укрепление связи Генштаба с войсками, но он считал большим недостатком, что офицеры, окончившие Академию Генштаба, «назначаются на службу или в Главные управления военного министерства, или в Окружные и войсковые штабы, где они остаются на канцелярских должностях…». От этого офицеры-академики теряют и командирские навыки, и теоретические знания. В канцеляриях и штабах наблюдается их избыток, а в войсках — недостаток, тем более что эти офицеры пополняют не только военные, но и прочие канцелярии империи. Скобелев предлагал:

1. По окончании академии возвращать выпускников на командные должности, в строй.

2. Переводить в Генштаб только тех выпускников, которые получат на это право своими заслугами офицеров-строевиков и военно-учеными трудами.

З.При производстве обер-офицеров Генштаба в штаб-офицерские чины снова возвращать их в строй для командования батальонами и затем — полками. После этого лучших из них и вновь заявивших себя учеными трудами по мере надобности переводить в Генеральный штаб.

Таким же деловым и прогрессивным было «Мнение о воинской дисциплине» и письмо Михаила Дмитриевича начальнику штаба своего корпуса генералу М.Л.Духонину «По поводу военно-судной реформы». В предложениях к проекту преобразований по военно-уставной части было и такое: интересы строевой службы «должны уступать интересам военного правосудия… правильной и разумной деятельности военных судов, воинской дисциплины и порядка».

В ответ на это нелепое предложение Скобелев заметил:

«1. «Должны», но только в том случае, если будет доказано, что нельзя без этого существенного ущерба установить правильное отправление правосудия.

2. Разумное правосудие черпает свои основания из:

1) широкого понимания равноправности перед законом и

2) стремления к достижению возможно-идеальной справедливости…

Дисциплина и порядок не внушаются страхом наказания, а уважением к законности, особенно высших чинов в армии. При императоре Николае I страх был, но дисциплина была слабее, чем теперь». И Скобелев заявляет о своем несогласии с указанным предложением, так как его внедрение поведет к произволу и к подрыву доверия младших к старшим. «Не следует смешивать понятия о правильно строгой дисциплине с понятием о начальническом произволе. Армия всегда (когда она народная, то в особенности) является выражением общественного и нравственного состояния страны… Не стеснять, а развивать уставы 1869 г., приближать к идеалам судов гражданских, следует. В этом только направлении залог непоколебимости дисциплины в армии, по мере того как в нее будут все более и более всасываться начала общеобязательной повинности, с коими тесно связано развитие и общенародного образования». Во втором из указанных документов Скобелев безоговорочно высказывается в защиту проведенной Д.А.Милютиным военно-судной реформы.

В другой своей записке той же комиссии Скобелев писал: «Привычки произвола и, скажу даже, помещичьего отношения к солдату еще не искоренились и проявляются в среде многих (отсталых) офицеров… лучшая и самая интеллигентная часть наших молодых офицеров, а также солдат, совсем иначе смотрит на службу… чем это было несколько лет назад. Я считаю эту перемену большим благом для отечества и гарантией успеха в будущих боевых столкновениях… Поэтому так страшно слышать заявления о необходимости возвращения к старому, былому, как учит нас отечественная история, далеко не привлекательному». Это, без сомнения, взгляды передового военного деятеля, можно сказать больше: взгляды передового гражданина. «Реформы… — говорит Скобелев в последней записке, — сделали солдата гражданином. Всякий шаг по пути возвращения к старому будет поставлен против принципа… уважения к личности. Этот-то принцип составляет главную силу нашей современной армии, ибо он защищает солдатскую массу от произвола». Напомнив об «ужасных», по его словам, порядках в дореформенной армии, Скобелев подчеркивал, что «эти порядки… делали из нашей армии массу без инициативы, способную сражаться преимущественно в сомкнутом строю, между тем современные боевые условия требуют развития личной инициативы до крайней степени, осмысленной подготовки и самостоятельных порывов. Все эти качества могут быть присущи только солдату, который чувствует себя обеспеченным на почве закона». Обращаясь с солдатом как с полноправным гражданином, Скобелев апеллировал к его сознательности, чувству долга, патриотизму.

Защита законных прав солдата, конечно, не означала, что Скобелев пренебрегал дисциплиной. Ей он придавал огромное значение, считая ее первым залогом победы. В приказе по Закаспийской области от 15 мая 1880 г. он писал: «…основанием боевой годности войска служит строгая служебная исполнительность, дисциплина. Строгий порядок в лагере, на бивуаках, строгое исполнение всех, даже мелочных требований службы служит лучшим ручательством боевой годности части». Основанием же дисциплины является законность служебных отношений. В другом приказе Скобелев разъяснял: «Всеми действиями военнослужащих должен руководить закон; им, а не личным произволом, должен руководствоваться всякий начальник как в своих действиях вообще, так и в наложении дисциплинарных взысканий в особенности, чтобы и нижние чины… приобрели уважение к закону…»

Воспитание сознательного отношения к воинскому долгу Скобелев непосредственно связывал с сознательным исполнением приказов. Строжайше требуя исполнения приказа, он в то же время добивался, чтобы исполнитель в пределах данной ему и необходимой свободы «рассуждал», чтобы приказ исполнялся самостоятельно, инициативно. В приказе по своей дивизии перед переходом Балкан Скобелев писал: «Начальник части обязан выяснить офицерам и фельдфебелям смысл того, что ему приказано по диспозиции делать… всякий солдат должен знать, куда и зачем он идет; тогда, если начальники и будут убиты, смысл дела не потеряется». С той же целью развития инициативы Скобелев добивался повышения культурного уровня солдатской массы и принимал меры к организации обучения солдат грамоте.