Чтение онлайн

— Россия, Россия, Россия — родина моя!

Скажу честно, что интеллигенция моего времени, т. е. до революции, за исключением небольшой группы людей, слушала бы это с насмешливой улыбкой. Да, тогда восхищаться родиной было не в моде; не кто иной, как я сам, очень скорбел об этом». Видите, как говорит Шульгин: за исключением небольшой группы. Это была группа людей типа Скобелева. Хотя их было и не так мало, по отношению ко всему так называемому образованному обществу она была действительно небольшой. А масса простого народа совсем ничего не знала о внешних делах своей страны.

Надеюсь, читателю теперь понятны нравственная атмосфера тех лет и слова и мысли Скобелева.

Отношение к его речи в обществе оказалось различным. Германофилы, опасаясь саморазоблачения, вынуждены были помалкивать. Печать же реагировала в целом осторожно, но часть ее, понявшая речь как призыв к немедленной войне, — с паническим испугом. Указывая на неподготовленность России к новой большой войне, прежде всего в связи с внутренними социальными противоречиями и с неблагополучным состоянием финансов, эта часть печати призывала к отказу от активной политики на Балканах. Против этого капитулянтства и была направлена речь Скобелева. Те, кто видели в ней только жажду новой войны со стороны генерала-забияки, не поняли и не оценили заключенной в ней и обусловленной страстным патриотизмом Скобелева защиты государственных интересов России. Широкая же общественность, настроенная антигермански под влиянием в первую очередь резкой кампании, поднятой Катковым против Бисмарка после Берлинского конгресса, выражала речи полное и горячее одобрение. Дипломат Г.А. де Воллан, например, писал в дневнике: «Обществу не может нравиться наша приниженность во внешней политике, и потому оно молится такому герою, как Скобелев…» Дипломатия, конечно, лучше знала положение, но на грубое давление Германии она склонна была отвечать лавированием и уступками. «Их (дипломатов. — В.М.) склонности к крайней уступчивости и пассивности Скобелев противопоставлял программу, основанную на твердости и в высшей степени активном образе действий», — констатировал в статье о Скобелеве «Русский Биографический Словарь», оглядываясь назад, в 1904 г.

Александр III отнесся к речи неодобрительно, но официально своего неудовольствия не выразил. Иной была, естественно, реакция правительства Австро-Венгрии. Хотя оно и не заявило протеста, но расценило суждения Скобелева о действиях по отношению к кривошиям как вмешательство в свои внутренние дела. Управляющий министерством иностранных дел Н.К. Гире выразил австрийцам «изъявления своего сожаления по поводу этой застольной речи Скобелева». Намек на застольный характер речи был сделан, конечно, для того, чтобы придать ей политически невинный характер. Но ведь Скобелев заранее позаботился о том, чтобы исключить такое толкование, заменив вино водой. Поэтому намек не мог смягчить антиавстрийского выпада Скобелева. Тем не менее «Правительственный вестник» в сдержанных, но определенных выражениях дезавуировал речь. Скобелеву было предложено взять заграничный отпуск, что было официальной формой неодобрения его поведения. Правящие верхи, кроме того, очевидно, рассчитывали, что за границей беспокойный генерал, от которого никогда не знаешь, чего можно ожидать, займется светской жизнью и забудет о политике. Однако Скобелев не собирался отказываться от своих целей. Новую заграничную поездку он использовал для еще более резких политических выступлений, доставивших правительству еще большие осложнения.

Читатель, умеющий анализировать, вполне может высказать мысль: а генерал-то был не трус. Я имею в виду присутствие не храбрости, а смелости. Ведь качества эти сочетаются далеко не всегда. Храбрец в бою или просто военачальник, отвечающий своему назначению, может быть трусом и приспособленцем перед стоящей над ним властью. Примеров тьма. А в Скобелеве было, выходит, и то и другое. Здорово!

Получив отпуск, Скобелев направился в Париж, где рассчитывал расширить свои французские контакты, прежде всего с Гамбеттой. Во время остановки в Берлине он встретился с В.В.Верещагиным. Это была их последняя встреча. Вот что рассказывает о ней знаменитый художник: «Последний раз виделся я с дорогим Михаилом Дмитриевичем в Берлине, куда он приехал после известных слов в защиту братьев-герцеговинцев, сказанных в Петербурге. Мы стояли в одной гостинице, хозяин которой сбился с ног, доставляя ему различные газеты с отзывами. Кроме переборки газет, у Скобелева была еще другая забота: надобно было купить готовое пальто, т. к. заказывать не было времени; масса этого добра была принесена из магазина, и приходилось выбирать по росту, виду и цвету.

— Да посмотрите же, Василий Васильевич! — говорил он, поворачиваясь перед зеркалом. — Ну как? Какая все это немецкая дрянь, черт знает!

С грехом пополам остановился он, с одобрения моего и еще старого приятеля его Жирарде, который вместе с ним приехал, на каком-то гороховом облачении: признаюсь, однако, после, на улице, я покаялся — до того несчастно выглядела в нем красивая и представительная фигура Скобелева.

Во время этого последнего свидания я крепко журил его за несвоевременный, по мнению моему, вызов австрийцам; он защищался так и сяк и, наконец, как теперь помню, это было в здании панорамы, что около Генерального штаба, осмотревшись и уверившись, что кругом нет «любопытных», выговорил:

— Ну, так я тебе скажу, Василий Васильевич, правду — они меня заставили, кто они, я, конечно, помолчу.

Во всяком случае, он дал мне честное слово, что более таких речей говорить не будет…»

Верещагин и здесь верен себе. Его рассказ интересен и важен, но сам он, как всегда, предстает наставником Скобелева. Но это к слову.

В литературе высказывалось немало догадок, кто были эти они. Прав был, на наш взгляд, М.М.Филиппов. Конечно, Скобелев имел в виду прощальные слова Вильгельма на маневрах 1879 г., выходку принца Фридриха-Карла и вообще шовинистические настроения и высказывания германских офицеров, а также призывы немецкой печати к аннексии обширных территорий России. Петербургскую речь, как и парижскую, не понять без учета этого обстоятельства.

В конце января Скобелев прибыл в Париж, где у него был собственный, унаследованный от матери дом. В Париже, в отличие от Лондона, его знали мало. Но, главное, политическая ситуация, в видах осуществления его планов, складывалась здесь неблагоприятно. Как раз в это время пало министерство Гамбетты. Скобелев, таким образом, терял наиболее заинтересованного и влиятельного союзника, на которого больше всего рассчитывал. Правда, быстро разобравшись в обстановке, он понял, что престиж Гамбетты как политического лидера остается высоким и, следовательно, не все потеряно. «…Значение Гамбетты, как передового деятеля в государстве, — писал он И.И.Маслову, — не поколеблено, и, думаю, что было бы близоруко нам, русским, теперь в особенности, от него отворачиваться». Тем не менее невозможность политического действия угнетала Скобелева. Во втором письме И.И.Маслову (от 2 февраля), пожаловавшись на одолевавшую его скуку, он высказывался пессимистически: «…не будь крайняя необходимость окончательно выяснить счета покойной матушки, думал бы о возвращении в 4-й корпус… Невмоготу бездействовать, а с последними правительственными переменами во Франции круг доступного для меня стал уже».

Но долго бездействовать Скобелев не мог. Поскольку контакты с правительственными лицами исключались, он воспользовался налаженными еще в Петербурге связями: возобновились его встречи с г-жой Адан, которая ввела его в круг реваншистски настроенных французских журналистов. Слушая резкие высказывания Скобелева против немцев и их «Дранг нах Остен», французы решили использовать громкое имя белого генерала для организации антигерманской акции. Как информировала статья в «Руси», написанная Аксаковым уже после смерти Скобелева, французы подстрекали сербских студентов, обучавшихся в Париже, и инспирировали их встречу со Скобелевым. Это было вполне вероятно. С другой стороны, известно, что г-жа Адан и генерал долго обсуждали проект задуманного еще в Петербурге выступления, но пока не знали, где и как его организовать. Публичная форма, которую оно приобрело, как увидим дальше, оказалась неожиданной для самого Михаила Дмитриевича.

Попытаемся, насколько это теперь возможно, рассмотреть, кто были эти сербы и каковы были обстоятельства встречи. Противники Скобелева и его единомышленников по поводу обеих речей высказывали самые фантастические догадки. Одна из них содержится в неопубликованном дневнике (в записи, помеченной февралем 1882 г. и хранящейся в ОР ГПБ) В.А.Бильбасова, историка, известного исследователя екатерининского царствования и публициста «Голоса». Все действия Скобелева и якобы руководившего им Н.П.Игнатьева он объясняет только их карьеристскими целями. По его словам, Скобелев «по собственному побуждению… приготовил к этому дню речь, которая вся была написана в таком духе, чтобы произвести хорошее впечатление в Гатчине» (резиденция царя. — В. М.). Хотя в Гатчине речь действительно понравилась, продолжал Бильбасов, но за содержавшиеся в ней антигерманские выпады решено было «с одной стороны, сделать Скобелеву замечание, но не гласное, и, с другой, — назвать в честь его строящийся на Каспийском море пароход его именем. К несчастью для Скобелева, замечание ему поручено было сделать графу Игнатьеву… Он решил воспользоваться Скобелевым для личных целей. Сделав ему, по высочайшему повелению, выговор, он затем, в получасовой беседе, дружески обсуждал со Скобелевым о мерах, какими он мог бы поправить свою речь. Он посоветовал Скобелеву: поправить речь 12 января новою речью и в ней перенести антагонизм от русских немцев на германских и, во-вторых, произнести речь в таком месте и при таких обстоятельствах, чтоб она произвела возможно больший шум в Германии и была бы сочувственна славянофилам. После получасовой беседы было решено, что Скобелев произнесет речь в Париже, против немцев, в защиту славян». И Бильбасов объяснял цель Игнатьева: «Здесь Скобелев вынимал из огня каштаны для графа Игнатьева… Граф Игнатьев спит и видит сделаться канцлером империи и ищет предлога, даже сам создает поводы к тому, чтобы государь назначил его на место князя Горчакова, впавшего в детство… Когда отношения (России с Германией и Австрией. — В.М.) обострятся, то, как надеются участники интриги, государь обратится к гр. Игнатьеву, как к «homme du jour» и призовет его на пост министра иностранных дел».

Сейчас я расскажу о своем небольшом, но в нашем контексте важном открытии. И надеюсь доказать важную гипотезу.

Высказанные В.А.Бильбасовым догадки не согласуются с фактами и не вызывают доверия. Не отрицая внимания этих людей к собственной карьере, нельзя все же допустить, чтобы она была единственным мотивом, руководившим ими при решении столь важных вопросов внешней политики. И Скобелев и Игнатьев были патриотами и имели твердые принципы. Во-вторых, нет никаких сведений о том, что Игнатьеву было поручено сделать Скобелеву выговор за его петербургскую речь. Нет данных и о том, что Игнатьев, никак не связанный со Скобелевым в ведомственном отношении, направлял его в Париж (хотя и есть указания, что он в частном порядке советовал Михаилу Дмитриевичу удалиться на время за границу). Как мы увидим ниже, Игнатьев вынужден был даже отказаться, хотя бы внешне, от солидарности с парижской речью Скобелева.

Версия Бильбасова о посещении Скобелева сербскими студентами похожа уже на детектив. По его словам, «за 2 дня до отъезда Скобелева из Петербурга, т. е. через час после свидания его с Игнатьевым, выехал в Париж серб Никандр Васильевич. В Париже он виделся с сербскими юношами, уговаривал их сделать Скобелеву демонстративную встречу, но молодые сербы не согласились на это, тогда Васильевич стал уговаривать их поднести Скобелеву адрес, составленный в самом зажигательном смысле, — и на это сербские юноши не согласились. Из 17-ти сербов, обучающихся в Париже в настоящее время, только четверо (пятым был Васильевич) пришли к Скобелеву и были очень удивлены, когда, в ответ на их скромный адрес, в котором они приветствовали его как героя, храбро сражавшегося за славян на Балканском полуострове, Скобелев отвечал таким pronunciamento, восставая, неожиданно для них, не против турок, а против немцев. В тот же вечер Васильевич отнес текст речи Скобелева, заранее переведенный на французский язык, в редакции парижских газет».