Чтение онлайн

— Да куда уж мне, — вздыхает Вран, Зиму от болота за плечи разворачивая. — В стольких правилах как самому разобраться? Тут десять старших в помощь нужно. Или один и одна наследница рода волчьего сметливая. Может, хоть это мне, несчастному, поможет…

Бая сильнее губу прикусывает. Зима смотрит на Врана в последний раз, беспомощно, обеспокоенно — но, к счастью, больше не возражает.

— До встречи, Бая, — вот и всё, что она говорит.

— До встречи, Зима, — отвечает Бая бесстрастно.

Зима уходит. Уходит. Уходит… В бесконечность шаги её вглубь леса растягиваются — никак спина за деревьями скрываться не желает. Бая смотрит ей вслед — смотрит и Вран, чуть на месте от нетерпения не пританцовывая.

— Ну и сколько таких у тебя? — спрашивает Бая у пустоты словно, продолжая деревья голые разглядывать.

— Каких — таких? — в ответ Вран спрашивает.

И кажется ему, что вот-вот сердце из груди птицей дикой вырвется, зайцем ошалевшим в лес метнётся, когда смотрит Бая наконец ему в глаза насмешливым, глубоким взглядом своим.

— Разговорчивых, — поясняет она.

Вран набирает воздух в лёгкие.

— Таких как ты — ни одной, — заявляет он.

Вздрагивают губы Баи, затем — грудь её. Видит Вран, что щёку она закусывает, что тоже вдох глубокий делает — чтобы бы не рассмеяться.

— Безответственные они у вас все какие-то, — продолжает Вран. — Хоть бы кто образумить меня попытался, на путь верный направить: Вран, зачем ты с нами треплешься, лучше иди, мудрости у деревяшек наберись да сам свою мудрость на них накарябай. Великий твой дядя затейник, умеет он веселиться. Знаешь, что он мне сегодня сделать поручил? Пойди, сказал, в лес, да… как же там… «сочинение» мне напиши о том, как природа пробуждается. По обе стороны коры этой… замечательной. Не знаю, правда, как мне это поможет волком стать — не видел я что-то, как волки, языки высунув, над «сочинениями» в чащобах трудятся, но, с другой стороны, и не встречал я их особо. Может, ты мне подскажешь, что писать-то там?

— Подскажу, — отвечает Бая, и дрожит голос её от смеха сдерживаемого — ещё чуть-чуть осталось. — Подскажу, что не лучшее болото место для природой любования. Русалки вот-вот другие из-под воды вылезут — можешь и не добраться до сочинения своего, Вран из Сухолесья.

«Вран из Сухолесья». Как давно Вран этого не слышал.

— Знаю, вылезали уже, — пожимает он плечами небрежно. — Не волнуйся, Бая из Белых болот, Латута их от меня отгоняет, всё я предусмотрел.

— Не Латута это, — замечает Бая.

— И это знаю, — отвечает Вран. — Конечно, не Латута. Если бы Латута это была — пальцем бы о палец не ударила, посмеялась только. Эх, не ту девку мать решила выбросить…

Бая моргает. Вран согласен: опасная это шутка, на грани. Но с Баей всегда у него язык развязывается — ничего он не может с этим поделать.

— Негоже над таким потешаться, — говорит Бая голосом совсем уж сдавленным.

— Негоже, конечно, негоже, — соглашается Вран, и тоже трудновато ему становится улыбку на губы не пускать. — Никто и не потешается. Наоборот, видишь — расплачусь сейчас, вон как голос мой…

Бая не выдерживает первой. Фыркает звонко, громко, на весь лес, наверное, — тут же и Вран сдаётся, в улыбке самодовольной расплываясь. У Баи от смеха сразу так глаза блестеть начинают — совсем как снег под солнцем весенним, искорками озорными, мерцающими, чарующими; хороша Бая, безусловно, когда осанку свою гордую держит, идёт ей это очень — но смех всяко больше идёт.

— Ты ко мне пришла? — быстро Вран спрашивает, пытаясь её врасплох застать.

— К тебе? — брови мигом смешливо Бая поднимает. — Отвык ты что ли, Вран из Сухолесья, от слов человеческих? Странно — общаешься же с дядей моим каждый день. Сказала же: с братом я пришла повидаться.

— Одно и то же дядя твой каждый день талдычит, — закатывает глаза Вран. — Не слова это человеческие, а бубнёж невозможный. А ещё каждый день я за Сивером, как могу, к болоту этому хожу — ужели не рассказывал он тебе об этом?

— Да нет, как-то разговор не заходил, — пожимает плечами Бая, но не сходит улыбка с губ её лукавая. — Ты же знаешь, Вран — не должны мы ни с тобой, ни о тебе лишний раз разговаривать, пока живёшь ты на границе. Как могу я законам собственного рода перечить?

— Никак, конечно, — снова Вран соглашается. — Страшное это дело — законы нарушать. Ни разу я тебя за таким не замечал. Что ж, иди тогда — вон твой братец бегает, снег за русалкой подметает. Оставь меня природой в тишине да одиночестве благословенном наслаждаться, может, и наскребу я что-нибудь хоть на одну сторону коры своей любимой.

Смотрит Бая на болото, на Сивера. Всё ещё Сивер их не заметил. Теперь Рыжка с воем своим потусторонним на единственное дерево поблизости забраться пытается и уже с него в болото спрыгнуть.

— Занят он как будто, — задумчиво Бая произносит.

— Безобидная она как будто, — одновременно с ней Вран говорит.

Остаётся улыбка на губах Баи, но лёгкая грусть в ней проступать начинает.

— Да нет, не безобидная, — отвечает она. — Топит она здесь зимой всех подряд, кто ей не угодит, половина упырей с русалками — её рук работа. Если пропадали люди ваши в лесу, старики особенно — её это проделки, никак мы её не угомоним. Другие-то, по крайней мере, в болоте дела свои делают, летом ягодников заблудших к себе тащат, а эта по всему лесу бегает, до опушки самой, чуть ли не в деревни лезет, если не остановить её.

— В деревни лезет? — озадаченно переспрашивает Вран. — А умеют так русалки?

— Русалки всё то же самое умеют, что и остальные, — усмехается Бая. — Или ты думаешь, что привязаны они к водоёмам своим? Не больше, чем люди к домам своим привязаны. Но с теми, кто своего в тебе признаёт, двоедушника, всегда язык общий можно найти, договориться, чтобы далеко он так не забирался, да умаслить, чтобы бабку очередную деревенскую, из-за старости страх последний перед лесом потерявшую, с миром отпустил — а Рыжка не хочет с нами разговаривать, будто…

— Будто что?

Бая вздыхает.

— Не знаю, Вран. Будто мешает ей что-то. Уже и имя её родное назвали, уже что-то да должно было в голове её повернуться — а всё по-прежнему осталось…

Новую песню Рыжка затягивает — и опять Вран как в деревне своей оказывается. Должно быть, слышала Рыжка, когда в чреве материнском была, завывания ведуньи общинной — так же, как и имя Латуты слышала. А завывала ведунья всегда на славу. Такое при всём желании не забудешь.

Ведунья…

— К старикам, говоришь, Рыжка неравнодушна? — тянет Вран, провожая Рыжку взглядом.

— Есть за ней такое, — отвечает Бая. — А что?

Появляется у Врана догадка одна — глупая, возможно, догадка, наивная слишком, чересчур на разум русалки сбрендившей полагающаяся, — но почему бы не попробовать? Совершил Вран уже два поступка выдающихся, за которые его к лютам со скрипом, но подпустили — может быть, настало время и третий совершить?

— А скажи мне, красавица, — Вран голову к Бае поворачивает, и снова что-то головокружительное в глазах её мелькает, когда произносит он это «красавица» игривое, — скажи мне, Бая, до какого времени тебя воздухом твоим свежим подышать отпустили? До вечера, может, вдохов наберётся, или даже до ночи?