Чтение онлайн

— Не помню. Ни мамку с тятькой, ни откуда родом, ни имени, ни чьего роду-племени. Уже на Васю привык откликаться. Даже как молиться запамятовал. Только руки что-то и помнят. Куховарничать могу, рыбу ловить, солить, икру готовить. Но где научился…, - пожимаю плечами.

Иван снова молчит. Долгонько так. Молчу и я. Достаю кисет, трубку, не торопясь набиваю ее, машинально ищу зажигалку, опомнившись, встаю и иду в каюту к еще непогасшей печке, раскуриваю трубку. Возвращаюсь и снова усаживаюсь рядом со шкипером.

— Вопчем, Михалыч, или как тебя кличут, неважнецкие твои дела. Занозил ты иеромонаха чем-то, не отстанет он. А как только затребует к себе, побеседует, то и сам пристава покличет. И все.

— Поп мне не начальник, покличет, дык итить к нему я не обязанный, не дворовая девка чай, не монастырская служка, не крепостной. Но спортить жизнь может, тут ты, Никанорыч, прав. А что ты ему сказал про меня, ежели не секрет?

— Дык… что и Петро сказал, что дурачок ты. И как мне таперича от моих россказней отбояриться — не знаю.

— Сколь до Николаевска осталось? День, два?

— Послезавтра к вечеру должны прийтить. Ночевать нигде не будем, тут от Софийска до Николаевска везде бакены и створы стоят, ходом пройдем. А ты чего задумал?

— Если подмогнешь чуток, вместо арештования, то уйду. Нешто поп ночью будет с меня спрос учинять? Вряд ли… Наутро оставит. А утром меня и не будет, скажешь — ушел, а куда, бог весть. И пущай ищет до морковкина заговенья, если нужда такая.

Фролов хмыкнул, прищурился, оглядел меня с головы до ног, покрутил скептически головой:

— И куда пойдешь?

Вопрос ставит меня в тупик. А ведь и правда — идти некуда. К Михалычеву дядьке? Классная идея, чо уж там!

Фролов хмур. Видно, что в сильном напряге мужик. С чего бы? Столичный поп так сильно его пугает? Чем он может напугать? Рожей своей? Ну только что ей. А больше-то и нечем! Нет власти у попа! Настучать в полицию — может! А приказать что-то, или требовать… да его любой к бебене маме пошлет и ничего тот поп не сделает, утрется. Значит. а значит, у Никанорыча за душой есть какие-то свои замуты, потаенные и чужой интерес его напрягает… Хм… додумать Фролов мне не дает, уставился в упор:

— Скажи-ка, Вася, навострил ты лыжи к иноземцам. А нешто не знаешь, что не велено серой хрестьянской скотинке без спросу из Расеи уезжать? Ить по билету переселенца ты хрестьянин и там прописано, что в Амуре тебе жить, в селе Сарапульском. Так?

— Ну да.

— А как ты уехать собирался? Где это видано, чтоб по своему хотению, хрестьянин сел на иноземный корапь и алга? А вдруг недоимки за ним, беглый он аль еще чего похуже? Ищи-свищи его потом! Таможня не пропустит. С этим, Василий, строго.

— Никанорыч, нешто никто не ездит?

— Купцы ездят. У них тож не просто так, гумага купецкая. Но ты-то не купец! А из крестьян тока сектаны — молокане, духоборы всякие, староверы тож. И тож, по специальной гумаге, из императорской канцелярии, мне знакомый таможник баял. А ты не из них ли будешь, не из сектанов?

— Да не знаю я!

— Ну, крестишься ты православным обычаем. А к обедне не пошел! Почему?

— Потому… не помню ни одной молитвы я. И как в церкви себя вести тоже не помню. И документ липовый. Пошел бы, да обмишурился в чем — казаки прибили бы за богохульство или прям там сыск бы учинили.

— Ну, могет быть и так… А пошто в Америку собрался?

— А куда ишшо? К япошкам? Оне же азиаты узкоглазые, нехристи, по нашему не разумеют, гыр да быр. А в Америке, я слыхал, русские есть. Много. На Аляске да в Калифорнии…, - я осекся. Фролов смотрел на меня с немалым удивлением.

— Откуда знаешь?

— А вот как-то на ум само пришло… значит раньше знал, — говорю, стараясь выглядеть не менее удивленным.

Фролов испытующе сощурился:

— Про Калифорнию знаешь, про Аляску, а ить не кажный вятский про то ведает. Про японцев говоришь, будто, как меня, их видел. Грамоту разумеешь, даже по англицки, я ж не слепой — видел, как ты на моем Кольте клеймы рассматривал. Губы шевелились, значит читал. И соображаешь быстро, хрестьяне — оне тугодумы. Куховаришь ты знатно, особливо рыбу — не кажный повар так могёт! Сомы твои — эх, господа такого не едали, вот ей богу! Шкуришь рыбу привычно, ловко так. Да и ловишь, как будто в воде видишь, хде черпать, удочки излаживаешь на раз, карасей как природный гольд трескаешь — раз, раз и тольки хребтинка обглоданная. Из новоселов никто так не может, все косточки выбирают. А ты запросто. Кто же ты таков? Не пахарь, это точна! Руки у тя совсем не крестьянские. Похоже с Волги ты, с низов, мабуть с самой Астрахани. Слыхал я, оне там рыбу так же трескают. И толстый ты для хрестьянина, физиомордия круглая, наетая. Мож поваром где был при господах? Аль на судне каком?

Пожимаю плечами. Никанорыч продолжает нудить:

— И непрост ты, Вася. Ой, непрост. Под дурачка-то ловко машешь, Егорка и не догадывается по молодости. Кабы не словечки городские, да барские, что мимоходом у тя проскакивают… Свяжись-ка с тобой… Подведешь меня под монастырь! Ой, подведешь… Да ужо подвел, коль вскроется, что ведал я, что ты убогим только прикидываисся. Вот забожись, что не мазурик ты!

Я засмеялся, несмотря на важность момента, так это забавно прозвучало. Как дети они тут иногда, ну совсем.

— Иван, свет Никанорыч, да мазурик любой божбою забожится, лишь бы обжулить тя, да объегорить! Он тем и проживается, работа у него — людей омманывать. И ничего святого нет у него за душой, такие ухари есть, что и в церкви крадут. Вот ей-богу, крест святой, не мазурик я, не беглый, не гультяй каторжный, не душегубец, — троекратно крещусь. И спрашиваю:

— Ну что, теперь веришь мне?

Фролов так на меня посмотрел, что сразу стало неуютно. М-да. Переборщил…

Мимо проплывают бесконечные сопки, заросшие густым ельником. За прибрежными сопками поднимаются гольцы, верхушки которых уже побелели. На них уже зима, которая вот-вот наступит ледяной пятой на реку. Последние дни октября, последние дни навигации. День отличный, солнце напоследок балует теплом, в суконке и свитере даже жарковато. Трубка курится не быстро, сидим молча, Никанорыч изредка рулем шевельнет, всплеснет волна под бортом и снова молчим. А чего говорить? Я все что мог, сказал, теперь слово за Иваном. Прошел, час, потом другой, Никанорыч думал думу, а я ждал… вторая трубка… третья…

— Дядька Иван, смотри, — закричал Егорка, внезапно вскочив на ноги и показывая на левый берег, аж приплясывал от возбуждения. С парохода были слышны разноголосые вопли. Мы удивленно подняли взгляды на Никанорычева помошника.

— Чего это он? — Никанорыч привстал.

— Смотри, смотри, — Егор задергался еще пуще.

Я вскочил на ноги, Никанорыч накинул ременные петли на румпель, чтоб его течением не закрутило и мы, не сговариваясь, кинулись к левому борту.

На берегу разворачивалась одна из лесных трагедий. Волки выгнали на косу сохатого и взяли его в кольцо, но подходить вплотную пока не рисковали. Баржа шла не более чем в ста шагах от берега, зверье нас видело, но жажда добычи оказалась сильнее страха перед человеком. Волки не уходили.

— Твари, — словно выплюнул Никанорыч.

Я удивленно гляжу на него:

— Ты чего? Обычное дело.

— Ненавижу! Стаей одного рвать…, - Никанорыч бешено смотрит на берег и вытаскивает револьвер. Вокруг него неподдельно искрит тугой ненавистью, Егорка аж попятился. Кулаком толкаю шкипера в плечо:

— Винчестер тащи!

— Что?

— Тащи винчестер, револьвер не возьмет, далеко! — меня аж взбесила его непонятливость. Единственный способ что-то сделать — перестрелять волков, а он стоит, пень пнем и психует без толку. Тормоз деревенский!