Чтение онлайн

Я шагнул к попу и, наклонившись, схватил его за шиворот и правый локоть, с другой стороны взялся Рассмусен. Иеромонах задергался и замычал, но кляп… Поставив служителя культа на ноги возле дыбы и застегнув цепью его связанные сзади руки, Рассмуссен спросил:

— Вы будете говорить? Орать бессмысленно, вы уже убедились, что я вам не позволю, будет только хуже.

Поп закивал, Расмуссен вытащил у него кляп:

— Говорите.

Иеромонах посмотрел на меня затравленным взглядом, но заговорил бодро и все больше воодушевляясь:

— Такие как ты, порождения дьяволовы, бесовское отродье, молитвой и огнем должны быть изгнаны обратно в ад, откуда вас извергла преисподняя! Там ваше место, а не здесь. И мы, слуги божьи, находим и истребляем вас, дабы не могли вы искушать добрых христиан бесовскими речами. Так же все вещи и предметы, вами в сей мир принесенные, должны быть преданы огню или земле.

Чтооо? Этот урод думает, что я демон из преисподней? Кто ему такой пурги нагнал? А он огнем, святой водой и крестом бесов гоняет? Тоже мне, нашелся Константин! [52] А ведь он это всерьез! Ишь как глаза сверкают! Кина попяра видеть точно не мог… И ссыкло он, сразу колонулся, как сухое полено. Его и не били еще. Ну, почти не били, пуганули только… Рассмуссен тронул меня за рукав:

— Удивлены? Понимаю. Отойдем? — он шагнул к попу, снова вогнал ему в рот кляп, потом повернулся ко мне, перестал щериться, смотрел серьезно, взял цепко под локоток и отвел от лежащих в сторону.

— Времени нет, излагаю коротко. В конце сентября становому приставу Хабаровки поступил донос, что в селе Сарапульское староста Петр Козырев отвратился от бога, занялся чернокнижием и оживил умершего год назад родного брата Василия. Оживший Василий учит Петра, как рыбу в сети приманивать, рыбу-калугу доить, рыбьи яйца солить, а Петр его от людей в своем доме таит, сие выходит знание тайное, не иначе колдовство, от которого Петр сильно разбогател, потому как сатана ему ворожит. Оный Василий креста не кладет, молитвы не творит, изряден в грамоте и ремеслах диковинных да на язык похабен, знает иноземную речь, курит трубку, извлекает огонь движением пальца, а раннее был тих, работящ да умом слаб и грамоты не разумел, табачищем и похабным словом не осквернялся.

Приставу нездоровилось, послать вместо себя для разбирательств оказалось некого. Он рассудил, что дело по церковной части и переправил донос архиепископу Иннокентию, который в тот момент находился в Хабаровке. Архиепископ, в свою очередь, поручил отцу Георгию разобраться на месте и принять положенные меры.

— Какие меры? Ни в чем не повинных людей пытать?

— После установления русской власти на нижнем Амуре иеромонах Георгий специально откомандирован из Санкт-Петербурга на Дальний Восток. Он здесь для борьбы с сектантами, еретиками и для выявления и отыскания среди паствы мирской именно таких, как вы.

— Таких как я? Это каких же?

— Перестаньте, Блинов.

Настоящая фамилия — как удар под дых. Но как? Ладно, потом. С попами ясно. А он кто такой? ВременнАя полиция? Возвращает непутевых в свое время? Служба из будущего? Нееет, тут другое… но, походу, ничем не лучше рясоносцев. И как бы не хуже… хоть и помог. Ладно, плывем по течению, посмотрим, куда кривая вывезет!

— Про попа и его подручных я понял. А вы кто такие? Почему вмешались? Чем вас заинтересовал донос? И как вы о нем узнали?

Расмуссен сощурил глаза, наверное, раздумывая, сказать правду или соврать, потом решился:

— Главным образом дурачок, заговоривший на иностранных языках. Мы тоже э-э-э-э секретная служба. Но не церковная, а государственная.

С издевкой говорю:

— И, небось, датская?.

— О, сарказм! Почему вы усомнились?

— Вы иностранец, Лукас или каквастам… Русские секретные службы, да и не только русские, любые — иноземцев на службу не берут. Дания слишком маленькая и бедная страна, чтобы держать агентуру по всему свету, тем более в этой жо… гхм, дальней точке мира, опять же Джо… вы англичане.

Расмуссен покачался с пяток на носки.

— Хмм… неплохо! Да, мы служим ее величеству королеве Виктории.

— Это я понял, мне другое интересно. Откуда вы узнали про донос? И мою настоящую фамилию.

— Чиновники продажны. Некоторым мы платим. Мы опередили отца Георгия, хвала бюрократии. Билли и Джон были посланы к Сарапульскому немедленно, нашли вас, проследили за вами и обнаружили неподалеку от села, в тайге, некий механизм на колесах. А в нем отыскались бумаги на имя Николая Михайловича Блинова. Хорошая каллиграфия, просто превосходная печать, а портреты! Без этой растительности вы намного лучше выглядите! Но даты! Даты поразили меня в самое сердце. Я немедленно сел на первый же корабль, добрался до Сарапульского, познакомился с вами, купил вашу икру, дал вам шанс уехать и приставил наблюдателей. Все просто.

Да, действительно… и сжечь машину было нельзя, там бы весь лес выгорел. Вместе с деревней. Чего уж теперь… Да, вот еще что:

— Лукас, и вы и иеромонах сказали, про таких, как я. А что, их много?

Рассмуссен поднимает руку, обрывая меня и поворачивается на звук шагов с лестницы:

— Детали потом. Сейчас у нас есть срочное дело.

В подвал спустился один из его подручных:

— Повозка готова.

Расмуссен оглядел подвал, дернул головой вправо:

— Джон, приступайте. Николай Михайлович, вам лучше подняться наверх и следить за обстановкой.

Из этого подвала хотелось задать деру, куда глаза глядят и чем быстрее, тем лучше. потому дважды меня просить не нужно. Я направляюсь к выходу, но останавливаюсь. Мой нательный крест, подарок и единственная память о семье. Делаю шаг к столу, нахожу его, сую в карман и поднимаюсь по лестнице. Навстречу, перепрыгивая ступеньки, тарахтит башмаками Билли. Да что за наказание такое! Сначала попы, теперь англичане на мою голову. Чего вы ко мне привязались? Удрать прямо сейчас? А толку? Куда мне от них деваться в маленьком Николаевске? В тайгу уйти? Перед самой зимой? Да проще сразу вздернуться, чтоб меньше мучатся… Выхожу на поверхность и оказываюсь в громадном амбаре. Бревенчатые стены, штабеля мешков, бочки, ящики… посредине широкий проход к воротам, в нем телега с лошадью. Легкий запах навоза… Подхожу к воротам, сквозь щели видна пустая улица, где с одной стороны дома, с другой лес. Через пару домов улица кончается, а дальше сплошная чаща, в которую уходит грунтовая дорога. Тем временем англичане по одному выволакивают из подвала связанных монахов и сваливают на телегу. Что они намерены делать с ними? И со мной? Да что захотят, против троих у меня шансов нет, они четверых вырубили на раз. А уж одного меня… а меня ведь не обыскивали! Ни те, ни другие. И револьвер… вот он, за поясом. Заряжен. И патроны… тогда расклад другой. Приободряюсь. Из подвала выходит Расмуссен.

— Лукас, вы разыскиваете таких, как я? Их что, так много?

Расмуссен, не обращая на меня внимания, выглядывает из сарая, выходит на улицу, потом машет рукой, Джон берет лошадь под уздцы и ведет во двор, Билли следует за ним. Расммуссен машет рукой уже мне, прикладывает указательный палец к губам, требуя молчания. Иду, молчу. Билл с Джоном уводят телегу в сторону леса, мы идем следом.

— Вы не ответили…

Расмуссен снова прикладывает указательный палец к своим губам и шипит:

— Тихо! Потом!

Подчиняюсь, молча иду за телегой. Вот и деревья. Все, теперь нас ниоткуда не видно, подлесок тут густой. Расмуссен останавливается:

— Простите за резкость, но надо было уйти, пока местные церковные служители не спохватились и уж тем более не увидели нас. Амбар и подвал предоставили иеромонаху они. И могут там появится в любой момент. Постоим тут. Вы можете задать вопросы.

— Что вы будете делать с иеромонахом и его подручными?

Расмуссен смотрит мне в глаза: