Чтение онлайн

Похоже, в сказку об очередном спасении «Димитрия» уже мало кто верил. И тем не менее самозванец от Стародуба шел к Туле через города Почеп, Брянск, Козельск и Белев, и жители присягали ему и встречали его хлебом-солью как настоящего царя. Не одним своим происхождением от «царского рода» хотел привлечь людей на свою сторону самозванец, но и делами вполне материальными. Он начал издавать указы, которые мало чем отличались от «прелестных грамот» Ивана Болотникова. Крестьянам и холопам, присягнувшим ему, он отдавал поместья их господ, а «если там остались господские дочки, — объявлял он, — то пусть холопы возьмут их себе в жены и служат ему» [272] . Кто не преуспел во времена Болотникова, мог наверстать упущенное сейчас и в один момент из нищего холопа стать состоятельным землевладельцем, держащим в страхе своего вчерашнего хозяина и его семью; достаточно было всего лишь присягнуть царю «Дмитрию Ивановичу».

И все же успешное начало похода «царика» было прервано осенью 1607 года, когда Василию Шуйскому сдалась мятежная Тула. После этого шансы самозванца дойти до Москвы и занять «прародительский» престол сильно уменьшились. Потерпев неудачу под Путивлем, самозванец, как и его предшественник, трусливо бросил свое войско и бежал к границе.

Чтобы узнать достоверную информацию о событиях и о том, какими военными силами располагает «второлживый Дмитрий», царь Василий прямо из-под Тулы отправил в печально знаменитую Пчельню боярина Скопина-Шуйского: «А очистя царь Василей Тулу, после себя бояром князю Михаилу Васильевичю Шуйскому да Ивану Никитичю Романову велел идти на Пчелну для брянских вестей» [273] . Приехав в Пчельню, двое воевод, не раз командовавших одним полком, тотчас послали разъезды для разведки. Вскоре выяснилось, что на стороне самозванца не только Стародуб и Путивль, но и Брянск, жители которого присягнули ему «неволею». Несмотря на осеннюю распутицу, необходимо было действовать, и действовать незамедлительно.

Патриарх Гермоген и опытные полководцы настойчиво советовали Василию Шуйскому обождать с празднованием побед и не успокаиваться на взятии Тулы [274] , — еще слишком тонок лед, чтобы по нему на санях с бубенцами ездить. Однако никакие убеждения и советы не помогли, и царь, «пожелев ратных людей», отпустил их, чтобы они «поопочинули и в домех своих побыли». Почему Шуйский упорствовал? Причин могло быть несколько: легкомысленная убежденность, что с восставшей Северой легко будет справиться по весне, или наоборот, сомнение в своем уставшем от долгой тульской осады войске. А могли повлиять на решение царя и личные мотивы: он готовился к свадебным торжествам и стремился побыть подольше в столице. Как бы то ни было, распускать ратных людей по домам было явно преждевременно.

Болезнь, если ее не начать вовремя лечить, как известно, быстро распространится по всему организму. Увидев, что в России зарождается новая волна Смуты, из Польши за легкой наживой потянулись шляхтичи. Самуил Тышкевич, Роман Ружинский, Николай Меховецкий, Адам Вишневецкий, Александр Лисовский, Ян Петр Сапега — каждый из них вел с собой отряд, чтобы воспользоваться «неустроением в Русии и междуусобным смятением и бранью», как написал автор «Иного сказания». Их появление в России было несравненно опаснее мятежа болотниковцев: ведь это были не чем попало вооруженные и плохо обученные крестьяне и вчерашние холопы, а опытные, профессиональные вояки, имевшие за спиной не один выигранный бой. Если удалось в России посадить на престол первого самозванца, рассуждала падкая до вольницы шляхта, отчего бы не попытать счастья и со вторым? «Кость падает иногда недурно, — как говорил один из них, — можно и рискнуть».

Поскольку в Польше «столько партий, сколько голов», там нередко случались «рокоши» — мятежи против короля. К этому времени как раз закончился очередной, и многие «рыцари свободы» остались не у дел: «целые отряды людей, сражавшихся как на стороне короля, так и на стороне рокошан» [275] . Кого-то из них, как Александра Лисовского, на родине вообще никто не ждал — после участия в мятеже он был изгнан из Польши. И вот все это воинственное полчище, не знающее, куда себя деть, в поисках легкой добычи и громкой славы направилось в Россию.

Когда самозванца поддержали несколько тысяч поляков, кое-кто в России заколебался: может быть, это действительно вновь чудесным образом спасшийся царь Дмитрий Иванович, раз польский король предоставил ему военную помощь? Чтобы переманить колеблющихся на свою сторону, самозванец перебежавшим к нему боярам и служилым немцам «тотчас дал земли и крестьян больше, чем они до этого имели». И хотя дальнейшие события явно показали, что это всего лишь очередной авантюрист, перебежчики «неизменно оставались на его стороне» [276] .

Михаил Скопин и сам не раз задумывался, почему присягают этому новому авантюристу — «крути-голова Дмитрию», как назвал его один пленный казак. Казалось бы, судьба первого самозванца, Болотникова, «царевича Петра» и всех казненных во время мятежа должна была вразумить народ, остудить горячие головы беспокойных атаманов, утихомирить волнение. Но Смута уже разрушила прежнее внутреннее равновесие в стране, шторм яростно поднимал одну за другой волны народного недовольства, и вернуться к миру было не так просто. Как не вспомнить здесь строки стихотворения Федора Тютчева «Море и утес»:

По мнению Скопина, изложенному в сочинении шведского историка Видекинда, к самозванцу примыкали по двум причинам: «либо вследствие заблуждения, либо из стремления к переменам… за исключением негодяев, соблазненных предателем» [277] . Кто-то безвольно плыл по течению, как щепка в вешней воде, кто-то сознательно использовал удобный момент для обогащения, а кто-то воспользовался ситуацией для сведения старых счетов. Что ж, негодяев следовало наказать, а заблуждающихся и ждущих перемен могли вернуть в лагерь Василия Шуйского военные успехи, если не самого царя, то царского войска и его военачальников.

Однако царь, поразмыслив, решил не пытать судьбу и после взятия Тулы распустил войско по домам. Узнав об этом, сообразительный полковник Лисовский начал активно подталкивать самозванца к занятию Брянска: «Покаместа де у царя Василья учнут збиратца ратные люди, а мы де тот замок, шед, возьмем» [278] .

Брянск занимал особое место среди городов за Окой, он связывал кипящую боевой жизнью Северу с Козельском и Белевом. Но самое главное — через него шла дорога из Северской земли на желанный для поляков Смоленск. Поэтому самозванца долго уговаривать не пришлось. Пришедшие к Брянску войска «второлживого Димитрия» в середине ноября осадили город. Очень скоро у осажденных не стало хватать воды, закончились запасы продовольствия, дрова, а выйти из города, чтобы пополнить их, было невозможно — «литовские люди и воры» крепко держали под прицелом и сам город, и берега Десны.

Нельзя сказать, что Василий Шуйский, распустив ратных людей по домам, совсем уж бездействовал. Время, конечно, было упущено — самозванец успел сколотить себе войско из поляков, запорожских казаков и оставшихся в живых болотниковцев, — но безусловный перевес был все еще на стороне царя. К Брянску были отправлены полки под командованием умелых и опытных военачальников князей Ивана Семеновича Куракина и Бориса Михайловича Лыкова; из Москвы они везли с собой продовольствие для осажденных. Тех, кто в Брянске присягнул самозванцу «неволею», царь простил и дал наказ воеводам щадить их: «А брянских бы людей берегли, чтоб их ваши люди не грабили и не воевали, и сильно ничего не имали» [279] .

Одновременно из Мешовска в Брянск на помощь осажденным скорым маршем шел князь Василий Федорович Литвинов-Мосальский [280] . Однако «воры», засевшие под городом, несмотря на приближение царских войск, так скоро уходить от стен Брянска не собирались. Тем более что подошедшее войско князя Мосальского и осажденный город разделяла река Десна. Несмотря на зимнюю пору и крепкие морозы — оставалось десять дней до Рождества — Десна хоть и схватилась льдом у берегов, однако полностью еще не встала. Помышлять о переправе по льду на другой берег, к городу, не приходилось, и, стоя на берегу, «ратные же люди смотриша на город на Брянеск, плакахуся горко как бы им помочь и ту великую реку Десну перейти».