Чтение онлайн

Коротенькая автобиография Мура, в которой он пишет: «Я Георгий Сергеевич Эфрон, родился 1-го февраля 1925 г. в городе Праге (Чехо-Словакия). До 1939 г. я проживал в Париже вместе со своей матерью. В 1939 г. я с матерью вернулся в СССР, где в 1943 г. я окончил 10-летку. В настоящее время я работаю на заводе, куда был направлен ввиду непризыва меня в Красную Армию». Автобиография помечена 12 ноября 1943 года.

Наконец, заявление на имя директора Литературного института Федосеева: «Прошу зачислить меня в число студентов Вашего института на факультет прозы». Заявление тоже помечено 12 ноября, а резолюция на заявлении — «Зачислить студентом 1-го курса» — 26 ноября 1943 года.

По-видимому, он продолжает работать, ибо среди бумаг Аля обнаружила справку, выданную Муру 20 декабря, о том, что он является комендантом общежития завода «Пролетарский труд». Работа коменданта вряд ли мешала посещать лекции. Сохранились конспекты по истории ВКП(б), языкознанию, истории Древней Греции, Рима.

В той тощей литинститутской папке есть несколько литературных произведений Мура. Они написаны от руки на разнокалиберных листках: «Записки сумасшедшего», маленькая повесть; «Однажды осенью», рассказ; «Из записок Парижанина». Все это очень слабые, подражательные вещи. И не повесть, и не рассказ, а только наброски, какие-то записи с чужого голоса. В письмах своих Мур куда более интересен и самобытен. А тут он пытается писать о том, чего он не знает, о чем прочел у Андре Жида, или у Жюля Ромэна, или у кого-то еще из французов. И по языку это скорее похоже на переводы с французского.

«Записки Парижанина», по-видимому, и есть тот самый роман из французской жизни, о котором поминали и Лидия Бать, и Валентин Берестов. Их пересказ вполне совпадает с содержанием этих «Записок»: одинокий молодой человек, разочарованный в жизни, бродит по Парижу, заходит в кафе, пьет перно, заводит случайные знакомства, ведет случайные разговоры. «Метрополитен не стерпел и — в который раз! — его стошнило толпой, стремительно рвущейся наверх, к выходу. Вместе с ней я очутился на поверхности земли…» Так писал Мур.

Разговоры о том, что рукопись романа потеряна, — несостоятельны. Мур даже по времени не мог успеть написать роман, им написан был вот этот кусок — то ли первая глава, то ли вступление, не знаю, как лучше назвать. Это он и читал, это он и дал, поступая в институт, это и хранится в архиве.

Интересна записка, которую Мур приложил к рукописям:

«Маленькое объяснение.

Несколько предварительных слов о сдаваемом. Прежде всего, я скорее переводчик, чем прозаик. Писать прозу для меня не так «внутренне обязательно», как переводить. Сдаю здесь в качестве так называемых «творческих работ» две вещи [130] , носящих для меня фрагментарный характер. Они мне ценны и нужны как вклад во что-то большее; не сомневаюсь, что их самостоятельно-художественное значение очень низко. Они только часть моего «диапазона»; они — не случайны, но односторонни. Короче говоря и одним словом — se la donne pour ce que sa vaut [131] .

Из готовых работ у меня еще есть сказка и два перевода с французского языка. Не даю их потому, что еще не успел переписать набело» [132] .

Зима 1943–1944 года. Декабрь, январь, февраль. Лидия Григорьевна Бать говорила мне, что она как-то в декабре столкнулась с Муром в Доме литераторов на Воровского в дубовом зале, где должен был состояться какой-то вечер, где было нетоплено, сидели в шубах. Зал был почти пуст. Они перекинулись с Муром несколькими фразами. Она звала его заходить, но он так и не зашел.

Был он и на другом вечере — тоже в декабре или в ноябре — в Литературном институте. Но об этом мне уже рассказала Ирина Валентиновна Бурова. Ее привел на тот вечер студент института Саша Лацис. Он куда-то исчез, а рядом сидели двое молодых людей, которые бойко говорили по-французски, рассказывая смешные, вольного содержания анекдоты. Ирина Валентиновна не выдержала, засмеялась и предупредила молодых людей, что она все понимает. Они были смущены и пересели от нее подальше. Когда вернулся Лацис, она спросила его, кто эти ребята. Один из них оказался сыном Цветаевой, другой — Митей Сеземаном. Придя домой, Ирина Валентиновна рассказала об этой встрече мужу, Андрею Константиновичу Бурову. Она знала, что во время своей поездки по Европе в 1935 году он познакомился с Мариной Ивановной. Сама она видела ее только однажды — это было в девятнадцатом году на похоронах Стаховича.

Когда в следующий раз к Буровым зашел Лацис, Буров написал на листке бумаги запомнившуюся ему строчку из стихотворения маленького Мура: «Je suis assis a l’ombre du pilier» (я сижу в тени быка…) — и просил передать ему. Мур был очень озадачен — кто мог в Москве знать эти его детские стихи?! А Лацис сначала его разыгрывал. И не сразу сказал, что Буровы звали его к себе. Ирина Валентиновна говорила, что Мур тут же прибежал и стал бывать у них.

Буров был в свое время очень известным и удачливым архитектором. Ему удавалось строить здания по своим проектам, и его посылали за границу, что в те времена было редкостью.

Буров любил стихи, интересовался поэзией и после войны бывал у нас на Конюшках, и Тарасенков читал ему из своих заветных тетрадок стихи Марины Ивановны. Но я совсем не помню, чтобы Буров что-либо говорил о Муре. Может быть, это пробел в моей памяти, а может быть, и к слову не пришлось. Познакомился Буров с Мариной Ивановной, судя по опубликованным его дневникам, 22 ноября 1935 года в Париже: «Вечером все были у одного архитектора, где нам вроде как «показали» Марину Цветаеву». Но о том, что он посетил ее дома, и о том, что маленький Мур читал ему свои стихи, не говорится — либо он не записал этого, либо не было напечатано. Марина Ивановна подарила ему тогда книгу Стендаля «Красное и черное» с надписью: «Не люблю, но отдаю, как собаку, в хорошие руки».

К сожалению, я поздно узнала, что Мур бывал у Буровых: Андрей Константинович к тому времени уже умер.

Свой последний, 1944, год Мур встречал у них на улице Горького, в доме N 25, построенном по проекту самого Бурова. Четвертый год войны был голодным и холодным. В комнате Ирины Валентиновны, где стояла старинная мебель, а стены были увешаны картинами — она происходила из семьи художника-передвижника Дубовского, — в те военные годы была сложена печурка, которой и обогревались, и жили все в одной комнате. Дрова добывали по ночам во дворе «глазновки», как называли в семье глазную больницу, стоявшую по-соседству. На этот раз Ирине Валентиновне повезло — она притащила какую-то стремянку, и Буров распилил ее на полешки. В комнате было тепло. Гости пришли со своей едой. Мария Карловна Левина, переводчица с французского, которая и познакомила меня с Буровой, принесла буханку черного хлеба, кто-то притащил огромную миску квашеной капусты, имелась картошка, достали самогон. Сервировка была изысканной, чего нельзя было сказать о меню. Народу собралось много, было весело и шумно. Ирина Валентиновна не помнила, пришел ли Мур с Лацисом или с Сеземаном. Мур сбросил свою обычную маску и без умолку болтал по-французски, благо было с кем! Помимо Левиной там находилась еще одна переводчица и Буровы говорили по-французски. Он рассказывал о Париже, читал своих любимых Бодлера, Варлена, говорил, что у него такое чувство будто он, наконец-то, снова попал в Париж! Париж, из которого он когда-то так рвался в Россию, в Москву… «Мой Мур все время рвется в Россию, не любит французов, говорит запросто о пятилетке (у него богатая советская детская библиотека)». Писал Сергей Яковлевич, когда Муру шесть лет! Но не стоит думать, что только Сергей Яковлевич оказывал влияние на Мура, немалую роль тут сыграла и сама Марина Ивановна. Она очень ценила детские книги, издаваемые в Советском Союзе, и даже писала о них, вызвав этим нарекания эмигрантов. И постоянно напоминала Муру, что он русский! Еще в 1929 году она говорила: «Он страшно русский, на лбу написано. С каким-то вызовом русский. Что с ним будет дальше?..» И в 1932: «Я, что в тебя — всю Русь Вкачала — как насосом!» И даже глаза его глядят «на Русь»! « Насродина не позовет! Езжай, мой сын, домой — вперед — В свойкрай, в свойвек, в свой— час, — от нас…» «Езжай, мой сын, в свою страну, — В край — всем краям наоборот! — Куда назадидти — вперед…»

Россия, Советская Россия, родиной ему не стала! Край оказался не свой! И, естественно, он ищет спасения в прошлом, таком коротеньком, так быстро промелькнувшем прошлом! И устремляется воспоминаниями в Париж, где ему было хорошо, где он был с семьей, в семье… «Бывшее сильней сущего» — так писала Марина Ивановна, так было в ее жизни, так стало и с Муром в его уже шестнадцать лет, с того момента, как он остался один, а может, еще и раньше…

В тот Новогодний вечер у Буровых Мур, быть может, в последний и единственный раз, за все военные годы, — был счастлив! Сидели до утра, ждали, когда кончится комендантский час, когда можно будет расходиться.

Бывал Мур у Буровых и после Нового года. А 26 февраля его мобилизовали в армию. И уже из Алабино, из-под Москвы, куда он был направлен, к Буровым пришли три письма, в которых Мур умолял вызволить его. По словам Ирины Валентиновны, это были даже и не письма, а короткие записки. Но, увы, мне их не показали. Вначале Ирина Валентиновна собиралась дать их мне прочитать, но потом решила посоветоваться с сыном, а после совета с сыном стала говорить, что нельзя эти записки никому показывать, так как Мур там пишет ужасные вещи! И она, вообще-то, не должна была мне говорить об этих записках. Она в своей жизни уже натерпелась, ее отец — он строил Шатурскую ГЭС — был посажен еще в 1928 году… Но она искренне хотела мне помочь и, хотя это было лишено логики, обещала перечитать записки Мура и точно мне их пересказать.