Чтение онлайн

А теперь требовали детализировать сценарий: где встречались жены-террористки, кого хотели первым убить? Ася плакала, она ничего не могла придумать. Она не обладала фантазией. Следователь стал сам ей подсказывать. — Где встречались? — На Тверском бульваре, на скамеечке, напротив Камерного театра. Ася соглашалась, — да, да, конечно, на Тверском бульваре, на скамеечке, напротив Камерного театра. Неправдоподобно?! Анекдотично даже получается, но какое это имело значение!.. Теперь надо было решить, с кого хотели начать мстить? — С Молотова, — подсказывал следователь. — Да, да, с Молотова, — соглашалась Ася. Потом, когда Ася вызубрила сценарий наизусть, начались очные ставки с каждой из жен. Ася рассказывала, что это было самое мучительное, она не могла им смотреть в глаза, но она знала, что если она не будет говорить то, что ей приказано, ее опять будут мучить. Конечно, те женщины все отрицали они считали, что она сошла с ума, что все это бред. Их уводили. Проходило какое-то время, и снова очная ставка, и теперь они уже, не глядя Асе в глаза, говорили, — да, да, на скамеечке, на Тверском бульваре, напротив Камерного театра… Потом следствие было закончено. Теперь Ася ждала решения своей судьбы.

Порой она забывалась, начинала прихорашиваться, расчесывала свои каштановые короткие кудри, наматывала их на пальцы, укладывая локонами, рассказывала о своем романе с Отто Юльевичем. Потом снова впадала в отчаяние…

Дина поначалу относилась к Асе с некоторым недоверием, уж очень та откровенно обо всем говорила. Дина заматерела в тюремных делах. Но Ася была так искренна, так по-женски беспомощна и в таком отчаянии, что Дина поняла — той просто страшно было унести все с собой и ни с кем не поделиться!.. И потом еще как-то в общем разговоре Дина помянула, что Фотиева (секретарь Ленина) была завсегдатаем их дома, дружила с ее матерью, а Ася очень уважала Фотиеву, та была для нее олицетворением партийной совести, и Ася умоляла Дину, когда ее освободят, рассказать все Фотиевой, сказать, что она, Ася, ни в чем не виновата [140] .

…Аля уже давно не сидела у двери, не ждала, что ее вот-вот выпустят. Она начинала понимать, что, попав сюда, выбраться отсюда совсем не просто. Но она все еще продолжала дивиться. Она верила и не верила Асе. Как-то не укладывалось в голове все это! Казалось каким-то чудовищным вымыслом наподобие «Дома Эшеров» Эдгара По, только на русский, на Лубянский, манер. Кафку она не успела прочитать, его книга «Le chateau» [141] так и осталась лежать в Болшево, на даче; она никак не могла войти в эту книгу, да и не очень-то ей хотелось…

Потом, когда Аля пройдет полный курс обучения, она скажет и не раз повторит это в письмах, что все дела были плохо скроены, но очень прочно сшиты! И дело «жен-террористок» было хоть и плохо скроено, да слишком прочно сшито…

Но мы еще ничего не знаем о третьей сокамернице Али — о Дине Канель, о сестрах Канель, а Але суждено будет сыграть в их жизни огромную роль: она соединит их на Лубянке живую с живой, потом, когда выйдет на волю, мертвую с живой…

Сестрам уже не судьба будет свидеться с той самой роковой ночи на 22 мая 1939 года, когда Дина, только что вернувшись из гостей и еще не успев скинуть лодочки на высоких каблуках, услышала звонок и открыла дверь. Ей предъявили ордер на арест Ляли. Ляля уже лежала в постели, она очень устала, ей приходилось много работать, так как ее мужа арестовали, а у нее было двое сыновей. После того, как увели Лялю, оставшиеся эмгебешники предъявили ордер и на арест Дины. Они так ее торопили, что не дали переодеться и сменить туфли, и она сбежала со второго этажа, стуча по ступенькам каблучками… Но она еще вернется туда, на Мамоновский, уже, правда, не в свою квартиру, а в коммунальную, где ее муж Адольф будет жить в самой маленькой комнате, воспитывая сыновей Ляли, ухаживая за старой бабкой и теткой Дины…

Аля мне говорила про младшую, про Лялю, что более прелестного существа она не встречала, хотя тюремная камера и не красит женщину. А про Дину сказала:

— Никто не был там так близок мне душевно, как Дина!..

Рассказ о сестрах Канель уведет нас несколько в сторону от Али, но, я думаю, читатель меня простит, ибо рассказ этот будет не только о сестрах Канель, но и попытка тоговремени, и попытка техобстоятельств! А человек не может жить вне времени, вне обстоятельств, и читатель, тот, который не обдержан знаниями, поймет, что Аля с ее судьбой не была исключением, что была она всего лишь одной из…

Обе сестры Канель были врачами, кандидатами наук: Дина — микробиолог, Ляля — эндокринолог. К тому времени, когда они встретились с Алей на Лубянке, Дине было тридцать шесть, Ляле тридцать пять лет. Родители сестер тоже были врачами, терапевтами. Отец, Вениамин Яковлевич Канель, стал членом партии в 1903 году. Когда Ленин находился на нелегальном положении и скрывался от полиции, он ночевал однажды на квартире Канель на 1-й Мещанской, где они тогда жили. За свою политическую деятельность Канель одно время находился в ссылке, а в дни февральской революции вошел в Городскую думу от большевиков. Октябрьскую революцию он не принял и даже им была написана брошюра о несвоевременности и ненужности вооруженного восстания. Ему повезло: он умер в апреле 1918 года… А когда новым обитателям Кремля понадобилось наладить медицинское обслуживание, то тут вспомнили о вдове Канель, Александре Юлиановне, хорошем враче, которая многих лечила, когда они еще не обитали в Кремле.

В Кремле тогда, по существу, жило все правительство молодой Советской республики, и по распоряжению Бонч-Бруевича в Потешных палатах были отведены две комнаты, в которых Канель и оборудовала больницу на 4 койки. В 1919 году создали Санупр (санитарное управление) Кремля, во главе которого был поставлен доктор Левинсон, стариннейший приятель и поклонник Канель, отец Шуретты, жены Мули. И только в 1924 году Кремлевская больница, уже в сильно разросшемся виде, переехала на Воздвиженку. Канель была первым главным врачом этой Кремлевской больницы, но, помимо этого, она была еще и лечащим врачом, врачом-диспансеризатором, и ее постоянными пациентами были: Екатерина Ивановна Калинина, Михаил Иванович Калинин, Ольга Давыдовна Каменева и сам Каменев. Лечила она Полину Семеновну Жемчужину, Вячеслава Михайловича Молотова. Пользовала Надежду Константиновну Крупскую, Марию Ильиничну Ульянову, а также была лечащим врачом Надежды Сергеевны Аллилуевой, жены Сталина. Словом, волею судеб она стала, так сказать, «лейб-медиком».

Поликлиники в том виде, в каком она существует ныне, тогда еще не было, и Канель была тем, что в старину называлось домашним врачом: она посещала своих пациентов на дому и следила за состоянием их здоровья и невольна бывала свидетелем их семейных взаимоотношений, невзгод, неурядиц.

Так, посещая Надежду Сергеевну Аллилуеву, Канель часто заставала ее в слезах, очень расстроенную, и на вопрос, из-за чего она в таком нервном состоянии, та обычно отвечала:

— Из-за него, конечно!

Или:

— Все то же…

Или, безнадежно махнув рукой:

— Хам останется хамом, тут уж ничего не сделаешь!

Однажды Канель была свидетелем того, как Сталин дразнил маленькую Светлану, которую держала нянька на руках, он давал девочке погремушку, она хватала ее, а он тут же отнимал. Девочка плакала, тянулась за игрушкой, он опять давал и опять отнимал, и когда ребенок стал биться в истерике, он довольный удалился в свою комнату.

Был и такой случай. Тяжело захворал Яков, старший сын Сталина от первого брака, у него было крупозное воспаление легких, Канель его не госпитализировала и лечила на дому. В одну из кризисных ночей, когда она боялась за его состояние, она попросила молодого Левина, только что окончившего медицинский факультет, сына того старшего Левина, который где-то в начале двадцатых годов пользовал самого Сталина и рассказывал, что тот очень аккуратно выполнял назначения, записывал все на бумажке, чтобы не спутать, и дожидался его прихода, лежа на кушетке, накрывшись буркой, — так вот сына того Левина Канель и попросила подежурить у постели Якова. Когда утром Георгий Львович уходил, он столкнулся со Сталиным. Тот был в нижней рубашке, в подтяжках и, не ответив на приветствие молодого человека, уставился на него злыми, тигриными глазами и, ткнув пальцем, спросил Надежду Сергеевну:

— Это еще что такое?

Надежда Сергеевна объяснила, что это молодой врач, сын Льва Григорьевича Левина, которого он знает, и что Канель попросила этого молодого врача подежурить около Якова, так как она боялась за его состояние.

— Чтоб подобное никогда не повторялось!

И ушел, хлопнув дверью.

Окружающие знали, что Сталин груб и деспотичен в семье, и поражались, как Надежда Сергеевна может жить с таким человеком. Случилось и так, что как-то Канель застала Надежду Сергеевну, когда та складывала вещи в чемодан, и, забрав маленькую Светлану и Василия, уехала в Ленинград, сказав, что ни за что не вернется, но прошло недели две, и она снова была дома, в своей Кремлевской квартире и посещала занятия в Промакадемии, где она училась.

О Надежде Сергеевне все знавшие ее очень хорошо говорили, она была милым, отзывчивым и скромным человеком, она старалась быть незаметной и, казалось, тяготилась своим положением жены Генсека. Одевалась она очень просто, всегда в темном костюме, в блузке. К Промакадемии [142] никогда не подъезжала на машине.

Есть рассказ Ады Шкодиной — той самой Ады Шкодиной, в те годы Федерольф, которая потом встретится с Алей в Рязанской тюрьме, и они вместе последуют в вечную ссылку в Туруханск. Ада преподавала английский язык в Промакадемии, а так как она училась в Лондоне и у нее было хорошее произношение, то отбоя от учеников у нее не было. Как-то ее вызвал директор и попросил давать уроки одной из слушательниц академии. Ада стала отнекиваться, ссылаясь на свою перегруженность, но он сказал, что это его личная просьба, он написал телефон и имя отчество той, за которую просил. Ада позвонила, они договорились о часе, но, узнав, что ей надо ездить в Кремль, что новая ее ученица живет в Кремле, Ада отказалась давать ей уроки, так как знала, что машины подолгу держат у Спасских ворот, пока проверят пропуска, а времени у Ады было в обрез. К номенклатурным ученикам она привыкла, за ней присылали машины наркомы, замнаркомы, и она давала им уроки в их служебных кабинетах, и у них на дому. Да и в самой Промакадемии тоже учились крупные партийные работники, так, например, у нее в группе учился Хрущев, в те годы секретарь МК, правда, она его почти и не видела на занятиях, он так и окончил Академию, не выучив даже латинский алфавит.