Чтение онлайн

Яшин позволил себе возразить:

— Труп опознал Антон Твеленев…

— Насколько я осведомлен, труп пока никем не опознан, Твеленев был только свидетелем, а возможно, — не при Всеволоде Игоревиче будет сказано — и соучастником покушения. По-ку-ше-ния, а не убийства, скончался он по дороге в больницу — давайте будем пока оперировать только тем, что знаем наверняка. Опознают — другое дело, тогда мой пункт «а» отпадет. Но сейчас меня больше интересует вот что: как связано ночное посещение к «очень славной девчушке» с разбоем в усадьбе писателя Колчева и связано ли? Почему оттуда ничего не взято? Что за завернутый в тряпки продолговатый предмет, который злоумышленник, падая с трубы, оберегал ценою собственной жизни? Куда исчезли собака и жена писателя? И, наконец, самое главное: почему все это время так упорно хранил молчание кобель с нечасто встречающейся кличкой Ху? Теперь дальше: Яша, ты выполнил приказ Скорого?

— Опросить всех, с кем когда-либо общался Игорь Каликин за все двадцать три года своей жизни? Нет, конечно. Говорил, с кем успел…

— Так, прекрасно, — констатировал Трусс. — А ты, Ванюша?

— Я узнал, что комиссок в Москве больше ста…

— Ну, и?

— И все.

— И сколько обошел?

— Зачем? Или все, или ни одной…

— Так. Тогда тебе завтра лучше к Скорому не ходить — заболей.

— Как «заболей»? — не понял Каждый. — Чем?

— Да хоть сифилисом — все безопасней.

— Но их всех за месяц не обойдешь…

— Это ты уже на другой работе будешь рассказывать, дворникам в дворницкой. Теперь последний вопрос и перехожу к предложению. Вопрос, хоть по субординации и не имею на него никакого права: Всеволод Игоревич, у вас, как у любимчика руководства, по вашему персональному направлению все ясно для завтрашнего отчета?

— Анатолий Борисович, вы шутите, я не знаю, как отвечать…

— Отвечать всегда советую, положа руку на сердце: тогда хоть внешне создается впечатление, что человек врет не стопроцентно. Положи и отвечай.

— Нет, не все, но…

— Стоп-стоп-стоп. Очень хорошо. Не надо «но». Вопросов пока больше нет, перехожу к предложению. — Он демонстративно загнул рукав пиджака, взглянул на часы, шумно втянул ртом воздух. — А-а-а-х ужас какой, мои вперед, что ли? Через семнадцать минут без десяти два? Так, озвучиваю предложение: несмотря на то что за последние сутки нами, как выяснилось, сделано немало, особенно Ваней Каждым, надо признать, что от окончательного завершения этого дела и подведением под ним черты мы еще не то, чтобы совсем далеки, но, будем самокритичны, на некотором расстоянии, согласитесь. Более того, ни у одного из нас, кроме Вани, разумеется, нет ни одного приемлемого для доклада руководству предложения по поводу путей продолжения расследования. Так? Так. А предложения должны быть, если мы хотим по-прежнему получать бешеные деньги два раза в месяц в дни выплаты заработной платы. Хотим? Хотим, правда ведь, Ваня? Дело это — нахождение, обсуждение и выработка путей продолжения следствия, я так понимаю, не быстрое, раз мы до сих пор имеем в запасе всего-навсего лишь несколько моих гипотез по поводу мобильного телефона да интуитивное мое же ощущение о причастности некоего фигуранта к оному делу, на ковер сегодня к восьми нам предстоит дружной шеренгой отправляться прямо отсюда, из этого кабинета не усладив надтруженные тела свои утренним омовением, не говоря уже о прочих, часто совсем неожиданно возникающих необходимостях человеческих проявлений, поэтому — внимание! Предлагаю: дабы чуткое, можно сказать — материнское поведение нашего товарища Вани Каждого не осталось без внимания, предлагаю, прежде чем погружать себя в трясину умственных напряжений — чтобы с этим покончить раз и навсегда и больше к этому не возвращаться, предлагаю… предлагаю… что? по-у-жи-нать! Кто «за»? Все «за». Я так и думал.

Поначалу трое слушателей, рассчитывая на дельные предложения, внемали своему старшему коллеге с почтительным усердием, но в какой-то момент, когда всем, кроме Каждого, все стало ясно, расслабились. Яшин даже проворчал беззлобно:

— Старик, ты стареешь: спич затянулся — минут пятнадцать коту под хвост.

Анатолий Борисович молча смел бумаги с меринского рабочего стола, все четверо расселись вокруг в позах, точно соответствующих прерванному периоду ужина.

Второй тайм прошел в гробовом молчании, без тостов, силовых приемов и удалений.

Минут через пятнадцать Трусс на глазах у изумленных сотрудников поднялся, убрал в шкаф бутылки, стаканы, тарелки, смахнул со стола крошки, тщательно вытер его поверхность, даже подмел часть пола, чем снискал у присутствующих особо неподдельное уважение, и сказал тоном доброго пионервожатого:

— А теперь — что мы имеем с гуся. Давайте, мальчики, поочередно, коротко, по-деловому. Глядишь, успеем до восьми придавить чуток. Можно, я начну?

Ему не ответили, и это означало благодарное согласие.

— Значит так. Младшего Заботкина, у которого рыла из-за пуха не видно, за жопу не возьмешь — надо ждать экстрадиции, а это годы, если вообще возможно. Старшего я беру на себя, сдается мне — дяденька тоже в говне по уши, с нетерпением жду его возвращения. Теперь вот что: пока вы тут водку жрали, я напряженно думал и понял, что Сивый прав: сидельца надо выпускать, он нам на воле много чего в блюдечке принести может. Если хочешь, — повернулся он к Мерину, — давай «побазлаемся», готов свою репутацию замарать на алтаре общей победы — мальчик впечатлительный, может клюнуть, в «куклу» он, по-моему, поверил. Как ты?

Слова прозвучавшие для Вани Каждого шарадой — он аж недоуменно округлил сонные глаза свои — Трусс расшифровывать не стал: остальным сотрудникам все было ясно. «Базл» — на языке Анатолия Борисовича означал спор двух следователей в присутствии допрашиваемого, когда один стоит за продолжение его нахождения под стражей, другой — за изменение меры пресечения на подписку о невыезде. В таком случае благодарный подследственный, по мнению автора инсценировки, проникается желанием услужить благодетелю и легче идет на контакт с правоохранительными органами.

Мерин не ответил — он полагал, что в случае с Антоном Твеленевым этот труссовский прием категорически неуместен — человек умный, все поймет с полуслова, но предпочел не возражать: все знали, что Анатолий Борисович ревностно относился к своим многочисленным психологическим изобретениям.

— Ну что, подумай, не торопись, в любом случае я к твоим услугам. — Не получивший восторженного согласия на свое предложение, Трусс умело скрыл недовольство. — В конце концов вы с ним ровесники, может, тебе и карты в руки.

Он замолчал.

Эстафету перехватил Яшин.

— Докладываю: материальное положение семьи Каликиных оставляло желать много хорошего: мать — женщина интеллектуального ума, трудилась в библиотеке, подрабатывала какими-то переводами на дому. Можно без труда представить, как они оба вылезали вон из своих кож в попытках раздобыть лишний рубль, особенно если учесть, что мальчик недавно начал баловать себя травками…

— Это откуда? — подал голос Анатолий Борисович.

— Из ярко накрашенных уст одной его очаровательной сокурсницы. — Огрызнулся Яшин, ему не понравился труссовский допрос. — А ты решил, что я рассказываю вам свои ночные видения? Нет, девочка сказала о наркоте, как об известном всему институту факте. У них там это якобы в порядке вещей, многие замешаны. И родительницу его, Клавдию Григорьевну, в пример привела, мол, та была в курсе и даже помогала по мере материальной возможности, ни в чем сыну отказать не могла — любила нематерински. Там, — Анатолий Борисович, это я тоже от сокурсников узнал, — полный инцест, видимо, устраивавший обоих: мать — сорок лет, моложава, хороша собой, родила в семнадцать. Игорю двадцать три — ни одной знакомой девицы, в университете женский пол его держал за «голубого», нормально ориентированные мужики избегали по этой же причине, так что друзей у него не «ах» — был замкнутым, нелюдимым: дом — институт, дом — институт, никаких там дискотек, тусовок. Ни в каких компаниях не замечен, жильцами характеризуется исключительно положительно: вежливый, обходительный — всегда сумку тяжелую поднесет, коляску детскую с лестницы спустит. Близко общался по понятной причине только с матерью и с Антоном Твеленевым, они даже в каком-то родстве…

— А точнее.

Яшин удивленно глянул на Трусса: что это с ним, никогда не вдавался в подробности чужих показаний.

— Точнее ты сам определи, мне не по силам: отец Игоря Каликина — младший брат отца племянницы Антона Антонины.

— Ну что, — удовлетворенно резюмировал Анатолий Борисович, — все понятно, очень близкое родство: троюродные племянники шуриного деверя.

— И еще часто встречался с неким Федором, — продолжил Яшин после некоторой паузы, — это мне тоже жильцы рассказали — молодой парень примерно его возраста, часто приезжал на дорогой машине — марку никто из них не знает, должно быть сильно крутая, темного цвета…