Чтение онлайн

Из Красноярска меня мчал скорый поезд «Иркутск – Москва». Я был счастлив, как только может быть счастлив человек. Никакие разговоры с соседями по купе меня не занимали. В проходе, стоя у окна, я пожирал взором мелькавшие мимо леса и поля, заснеженные, как в сказке, избушки и села, словно чувствуя запах дыма из печных труб…

С нетерпением я ожидал часа, когда пойду в вагон-ресторан, готовился к этому событию, как перед следованием в театр. Здесь было особое наслаждение: я сам выбирал еду, мог есть столько, сколько захочу…

В Великих Луках меня душевно встретил товарищ по несчастью. Александр Варанов. Все было как подобает, но оставаться здесь долго я не мог. Через пару дней я поехал в Коломну к Косте Шарову. В Москве с трудом переборол желание отправиться домой, переехал с Рижского вокзала на Казанский и через пару часов был в Коломне. Костя с семьей проживал в пригороде, в поселке Щурово, недалеко от слияния Москвы с Окой. Мы встретились, как родные.

Жена Кости Антонина оказалась приветливой, добродушной хозяйкой. Их сын Витя ходил в школу, дочь Мила – совсем маленькая. С первых же дней меня стали преображать в человеческий облик. Купили в городе новый костюм, полностью заменили лагерное тряпье и обувь. Антонина и Костя уделили этому много внимания. У меня оставалось тысячи три рублей. Довольно быстро была оформлена временная прописка у Кости. Я становился почти полноправным гражданином. Через неделю, вполне прилично одетый, я отправился в Москву, в родной дом. Было большое желание узнать, как живут Таня и Наташа. Наши отношения требовали четкого выяснения. В общем-то мне давно было ясно из Наташиных писем в Норильск, что у нее складывается новая личная жизнь. Да и прежняя, каунасская, «трещина» в наших отношениях не сузилась.

Было еще светло. От Казанского вокзала я пошел пешком по Садовому кольцу давно знакомыми местами. Я шел неторопливо, разглядывая все и вся, как будто впервые. Вот Колхозная площадь, бывшая Сухаревская, Самотечная, Садово-Каляевская, Каретная площади.

С удовольствием и волнением шагал я по Москве. Прошло почти десять лет, как я был здесь в ноябре 1944 года, когда улетел на фронт на подаренном мне самолете…

Вот стала видна площадь Маяковского, бывшая Садово-Триумфальная. На противоположной стороне улицы Горького, за воротами углового дома, где находится Концертный зал имени П.И. Чайковского, за длинным двором, в полуподвале коммунальной квартиры меня ожидала маленькая, родная мне комнатушка.

Медленно я вошел в ворота, ощущая сильные удары сердца в груди. Наташа была дома одна. Мое неожиданное появление ее удивило, но радости я не заметил.

Нам было о чем поговорить. Она показала мне мою фотографию со Степаном Панцыревым, которую ей передали год назад, сказала, что сейчас я выгляжу значительно лучше. Она отыскала чудом сохранившуюся мою гимнастерку с кубиками в петлицах и парашютным значком у левого кармана. Постепенно я освоился и рассматривал все в комнате. На стене висела мамина и моя аэроклубовская фотография, добавилась фотография Тани. Она стала совсем взрослой – 10 февраля ей исполнится семнадцать лет. Сразу после войны она пошла в школу и сейчас была в девятом классе. Наташа была ей мамой, а я папой. Но неожиданно случилась драма. Однажды Наташа поссорилась с соседкой. Таня что-то натворила, и Наташа ударила ее в общей кухне при этой соседке. Та, желая насолить Наташе, воскликнула:

– Какое она имеет право тебя бить? Что, она тебе мать?

– А кто мне мать? – удивилась Таня.

– Твоя мать та, что на фотографии в твоей комнате!

Когда для Тани раскрылась эта тайна, ей было лет четырнадцать. Наташу она продолжала звать мамой. А то, что я оказался ее братом, потрясло душу девочки. Именно тогда она стала неуправляемой, вспыльчивой, появились жалобы из школы на ее поведение.

Наша беседа продолжалась бы долго, но пришла мама Наташи – Ольга Петровна, старая, седая и очень полная женщина. В прошлом она относилась ко мне приветливо и доброжелательно. В войну, в наше отсутствие, она здесь жила одна, оставив в своей квартире, в Кисельном переулке, семьи двух своих дочерей. Теперь она продолжала жить с Наташей. Сейчас, как только она меня увидела, ее постаревшее лицо выразило злобу. Вместо приветствия она набросилась на меня со всякими ругательствами:

– Появился, арестант поганый! Изуродовал нам жизнь, бродяга!

– Мама! Перестань! – пыталась ее успокоить Наташа. Теща не обращала внимания на уговоры и, как старая волчица, с еще большей яростью выкрикивала в мой адрес ругательства и оскорбления:

– Убирайся отсюда! Нечего тебе здесь делать! А ты чего смотришь? – с криком обратилась она к Наташе. – Гони его прочь!

Я не ожидал такого ушата грязи, стоял, ошарашенный, не в силах вымолвить слово. В перепалку с матерью вступила Наташа. Доказывала, что здесь мой родной дом. Тогда я еще не успел сообщить Наташе, что находиться в Москве не имею права.

Старуха не унималась, и я решил немедленно покинуть комнату. У выхода из квартиры Наташа виновато приглашала меня приходить в любое время, как в родной дом. Была глубокая ночь, на Казанском вокзале мне пришлось коротать время до первой электрички. Славу Богу, что не подошел ко мне милицейский патруль.

В Коломне, удивляясь моему виду, меня встретила Тоня, Костя был на работе. Обсуждая ситуацию, мы все пришли к выводу, что надо пытаться мне прописаться в родном доме. В дальнейшем я встречал Наташу на улице. Уверил ее, что мешать ей в устройстве личной жизни не буду. Мы определили в связи с этим наши дальнейшие отношения.

Понимая, что прописка облегчит мою дальнейшую жизнь, Наташа написала заявление о согласии и подписала все бланки. Однако во всех милицейских инстанциях, несмотря на семью в Москве и выписки из домовой книги о проживании по этому адресу с 1928 года, в прописке мне было категорически отказано.

Я записался на прием к секретарю Президиума Верховного Совета СССР М.П. Георгадзе. Из моего заявления было видно, кто я, откуда и что прошу.

Георгадзе тут же стал меня стыдить в том, что после «такого» преступления я прошу прописку в столице.

– И не думайте! И не мечтайте! Таких в столице прописывать нельзя! – повысил он голос. – Вам определили город Великие Луки, вот езжайте и живите там!… Ступайте!

Торопливо уходя из приемной, я опасался, чтобы меня вновь не арестовали. С Наташей мы договорились, что приду в воскресенье, когда не будет ее мамы, а дома будет Таня. Нашей встрече Таня была рада. Беседовали мы долго…

Однажды вечером Наташа была одна, мы собирались окончательно решить наши взаимоотношения. Неожиданно вошел мужчина, по его поведению было видно, что он завсегдатай этой комнаты. После того как Наташа представила меня как мужа, разыгралась неприятная сцена.

Николай, так звали мужчину, стал грубо упрекать Наташу, не стесняясь в выражениях, в том, что она его обманула, говоря о своей одинокой жизни, когда у нее есть муж. Скандал разгорался. Я не вмешивался в ссору. Чувствовал себя непрошеным гостем, оделся и пошел к выходу. Николай вышел за мной, завязался разговор. Я успокоил Николая, сказал, что мною принято решение не связывать Наташу в ее выборе.

Появление Николая поставило окончательную точку в моих отношениях с Наташей. С этого дня я твердо решил не переступать порога когда-то родного дома.

Я помнил, где жили мои школьные друзья. Хотелось повидать их: живы ли? Хотелось поделиться с кем-то близким всем пережитым, выслушать советы.

В доме 26 на Петровке меня, как родного, встретили друзья по школе Лиза и Саша Галунины. Здесь они проживали с мамой в двухкомнатной квартире. Они предлагали обосноваться у них и хлопотать во всех инстанциях о восстановлении справедливости – ликвидации неправомерной статьи, примененной трибуналом.

На задворках Грохольского переулка, в старом двухэтажном доме, некогда ПРОЖИВАЛ с семьей мой школьный товарищ и однокашник по электротехническому училищу Анатолий Алферов. Последний раз я видел его в мае 1942 года, в те дни, когда мне вручали в Кремле орден Красного Знамени. Тогда Толя лежал в госпитале после тяжелого ранения. Наша встреча после двенадцати лет разлуки была теплой и радушной.