Чтение онлайн

В начале 1960-х гг. портреты Мао Цзэдуна, Лю Шаоци, Чжоу Эньлая выставляли в уцелевших храмах рядом с иконами-тханка.{1124}

Религиозная жизнь была в основном разрушена. Панчен-лама писал{1125}: «Что до нынешней ситуации после демократической реформы с теми монастырями, где есть монахи, то большинство религиозных собраний, собраний и церемоний в честь определенных событий в основном прекращено, больше не происходит собраний и дебатов по священным писаниям. В связи с этим, в основном нет дебатов по внешним и внутренним религиозным теориям, нет учений и начитывания писаний, нет разъяснений и учений заповедей, нет переписывания писаний, нет ритуалов освящения льющейся водой, нет самосовершенствования и медитации, нет приготовления подношений для алтаря, нет церемоний огненного подношения, нет десяти предварительных церемоний, нет двадцати пяти собраний благовоний, нет освобождения от желаний через подношения божеству, нет практик пения и духовных танцев, нет изгнания злых духов и другой нормальной религиозной деятельности».

Уничтожая религию, коммунисты уделяли внимание личной жизни тибетцев. «Люди вынуждены спускать молитвенные флаги с крыш своих домов, им теперь неудобно носить защитные талисманы и освященные шнуры, они вынуждены прятать статуи Будды, буддийские писания и ступы, которые они почитают дома. Им не дают читать писания или накапливать заслуги публично. Им не дают возжигать можжевельник для почитания Будды. Неудобно или невозможно почитать или делать подношения святым местам и известным статуям Будды и ступам, вращать молитвенные колеса, делать подношения хорошим монахам, подавать бедным и совершать другие практики, накапливающие [религиозные] заслуги. Например, согласно тибетским обычаям, если не проводить похоронную церемонию [18] после того, как кто-нибудь умер, это будет рассматриваться как отсутствие уважения к скончавшемуся, жестокость, бессердечие и гнусность. Поэтому люди говорили: “Если мы умрем, то умрем слишком поздно: если бы умерли чуть раньше, мы имели бы молитвы и похоронную церемонию, но сейчас смерть — как смерть собаки: как только дыхание остановится, нас выбросят за дверь”». {1126}

Одновременно коммунисты усиленно занимались перевоспитанием, просвещением и подготовкой кадров с новой идеологией. Проводились собрания с разъяснением линии КПК. После них людей спрашивали: «Есть еще мнения?» Все были единогласно «за». Дискутировать было опасно, следовало проявлять осторожность: от всех требовали единомыслия. Поэтому, когда человек слышал: «Идти на занятия!», — его охватывал страх.{1127}

«Тибетский язык, одежда и национальные украшения, хорошие обычаи, нравы и другие важные национальные признаки, которые почитались, были включены в “три великих” объекта революционной работы: “великое разрушение, великое разоблачение и великое объяснение”. Они [кадровые работники. — Авт.] считали, что все старое — это отсталое, грязное и бесполезное… Они пренебрегали тибетским языком, смеялись над тибетской одеждой… Они демонстрировали неприязненное отношение к женским прическам и косам мужчин, из-за чего стало невозможно носить прическу или косу. Они считали побелку внешних стен, флагштоки на зданиях, церемониальные подарки на свадьбу и похороны, монастырские собрания и почитание божеств, праздничные мероприятия и традиционные виды спорта бесполезными и ненужными, из-за чего большинство этих действий прекратилось. <…> С древних времен до сих пор мы все носили тибетскую одежду на работе и в повседневной жизни. Например, старики говорили: “Если мы будем носить ханьскую одежду, у нас замерзнет спина в такой мелкой одежде, но в эти дни у нас нет другого выбора, как носить ее”. Массы называют тибетцев в ханьской одежде “поддельными ханьцами”».{1128}

Повсеместно запрещали носить одежду бордового и шафранового цвета, как у монахов. {1129} Боролись с традиционными тибетскими костюмами и прическами — яркими и своеобразными, различающимися у детей, мужчин и женщин, у разных племен, у людей разных занятий и т.д. Вместо них вводили однообразные короткие стрижки и «маоцзэдуновки» — стандартные, тусклые, одноцветные куртки и кепки полувоенного, полутюремного фасона.

Был взят курс на упразднение тибетского языка. {1130} Тибетский язык был единственным предметом, отличавшим школы этой территории от школ Центрального Китая. Теперь его стали усиленно китаизировать: вводили китайские слова и выражения, изгоняли религиозную и «феодально-реакционную» лексику — так называемые «вежливые обороты», применявшиеся при разговорах со старшими, и в частности, — с аристократией. [19] Например, запретили употреблять вежливое окончание «ла» после имени человека. {1131} Взамен внедряли новые, чуждые обороты: «великий вождь», «великая, славная и правильная КПК», позже — «великое красное знамя маоцзэдунъидей», [20] «клика советских ревизионистов-ренегатов», «бумажный тигр», «изменник, провокатор и штрейкбрехер» и т.п. Часть этой лексики до сих пор используется пропагандой.

Панчен-лама писал:{1132} «Говорили, что тибетский язык низкий и непригоден для коммуникации и выражения смысла. <…> В последние годы, желая провести “культурную революцию” и “унификацию письменного языка с устным”, те люди, тибетский язык которых был низкого уровня, а гордость размером с гору, или которые преуспели в лести и подхалимаже, дико заявляют о том, что тридцать букв тибетского алфавита, созданных нашим предком Тонми и являющихся основой тибетского языка, “неверны”, “несовершенны”, “добавление к природе букв”. Требуя стандартизации букв и считая созданный ими письменный язык безошибочным, эти люди реформировали язык, что привело к потере его способности выражать обычные и глубокие вещи, его пригодности для коммуникации и экспрессии. Более того, центральные власти Тибета используют лхасский диалект как стандартный тибетский диалект и, когда приходится записывать нестандартное произношение, они записывают его, как хотят. Таким образом, кроме тех, кто понимает лхасский диалект, никто не может вполне понять этих документов. Сходным образом, учителя тибетского языка и секретари в Цинхае, Ганьсу, Сычуани, Юньнани и других местах все берут их собственный диалект как обычный разговорный язык и соответственно пишут на нем. Это ведет к тому, что люди за пределами той области, которая говорит на этом диалекте, не способны понять смысл полностью. Таким способом теряется объединяющая природа тибетского языка».

В старом Тибете не было школ в европейском смысле. Но тысячи монастырей служили школами и университетами, удовлетворяя потребности населения в образовании.{1133} По официальным китайским данным, дети, посещавшие школы, составляли менее 2% детей школьного возраста, 95% молодежи и лиц среднего возраста были неграмотны.{1134} Это неверно. Монахи были грамотны — а это в основном молодежь и люди среднего возраста. Их было почти 600 тыс. До 1959 г. существовал обычай, по которому каждая тибетская семья старалась хотя бы одного сына сделать монахом. Значит, грамотные были в каждой или почти в каждой тибетской семье. Конечно, это было не все население. Но, если в Тибете было около 4 млн. чел., а в будущем ТАР около 1,2 млн. (см. главу 9), то доля грамотных была явно выше 5%. И это — не считая множества грамотных мирян: все государственное делопроизводство, вся торговля и т.п. требовали записей и счета…

Репрессиям же подверглись в основном духовенство, феодалы и прочие «эксплуататоры», то есть самая образованная часть населения. Взамен разрушенных монастырских школ создали «народные школы» с крайне низким уровнем образования, причем большинство их содержали за счет местных жителей.{1135} Вскоре эти школы закрыли.

Послание Панчен-ламы было одобрено на специальном совещании. Чжоу Эньлай вызвал в Пекин Чжана Гохуа и Чжана Цзиньу и сказал им в лицо, что они должны признать свои ошибки.{1136} К июлю 1962 г. подготовили четыре документа, которые одобрил ЦК КПК. В них указали на необходимость объединения, религиозной свободы, выработки правил относительно «бунтовщиков» 1959 г.

Панчен-лама уехал в Лхасу, а Чжан Гохуа и Чжан Цзиньу остались в Пекине. Они стали обрабатывать партруководство в нужную им сторону.{1137} Ли Вэйхань, поддержавший Панчен-ламу, был смещен с должности руководителя Объединенного фронта. Мао Цзэдун обвинил его в «мягкости и ревизионизме».

Тем же летом в Бэйдахэ состоялось собрание ЦК. Мао заявил, что ключевой частью партработы должна быть активизация классовой борьбы. Ведь для него национальный вопрос был классовым вопросом. Говорят, председатель обвинил Панчен-ламу в попытке восстановить свои классовые позиции феодального правителя, а его послание назвал «отравленной стрелой, пущенной в Партию реакционными феодальными владыками».

А ведь Мао заявлял, что компартия не боится критики.{1138} Более того, он говорил: «Мы не можем применять администрирование для ликвидации религии, не можем принудить людей не веровать. <…> Все вопросы идеологического характера, все спорные вопросы внутри народа могут разрешаться лишь путем демократических методов — методами обсуждения, методами критики, методами убеждения и воспитания; их нельзя решать методами принуждения и подавления».{1139} Но критика допустима лишь там, где она не противоречит маоизму. Иначе оппоненту надо заткнуть рот: «В отношении явных контрреволюционеров и подрывающих дело социализма элементов вопрос решается легко: их попросту лишают свободы слова. Иначе обстоит дело с ошибочными взглядами внутри народа».

В сентябре Чжан Гохуа приостановил выполнение принятых ранее четырех документов, раскритиковал Панчен-ламу и Шераба Гьяцо. Панчен-ламу лишили рычагов власти. Но его послание не пропало даром. Освободили многих из тех, кто был арестован «по ошибке», рядовых участников восстания и «раскаявшихся». Восстановили крупные храмы, пострадавшие во время подавления восстания 1959 г. в Лхасе, Шигацзе и Гьянцзе.{1140} Правда, разрушенный дзонг (замок) Шигацзе восстанавливать не стали. В монастырях Дрепунг, Сэра и Гандэн в ограниченных масштабах разрешили религиозные службы. Есть сведения, что с 1962 по 1966 г. в Цинхае вновь открыли 137 монастырей, в Ганьсу — 107, число монахов в обеих провинциях возросло до 4 тыс.{1141} Некоторым нетрудоспособным монахам стали выплачивать небольшие пенсии. Были выделены небольшие участки земли для обработки трудоспособными монахами. В 1960-х гг. в уцелевших монастырях стали создавать комитеты демократического управления, существующие по сей день. Надзор за монастырями поручили представителям Комиссии по делам национальностей, которые обосновались в монастырях.{1142}

Коллективизацию приостановили на ближайшие пять лет, «бригады взаимопомощи» разделили на более мелкие, часть средств перераспределили среди крестьян. А в 1964 г. кооперирование вообще прекратили. В некоторых местах сменили руководящие кадры. Весной 1963 г. в 50–70% уездов будущего ТАР были проведены выборы, но затем прекращены.{1143} По-видимому, методы их проведения военными властями вызвали недовольство населения.

Стали внедрять новую систему обучения. В 1964 г. там было уже 1682 начальные школы с 60 тыс. учащихся, причем вне Лхасы школу посещала примерно половина детей школьного возраста.