Чтение онлайн

— Антон! Таким поведением ты позоришь своего дедушку, инженера человеческих душ!

А Славик Барсуков, другой кандидат в гвардейцы, недавно прославился. Толстый и неуклюжий мальчик с круглым белесым лицом, он казался совершенно непохожим на своего друга Скачкова. Барсуков почти ни с кем, кроме Скачкова, не разговаривал и ходил по школе мрачный, насупившийся, а если его окликали — в ответ насмешливо улыбался странной взрослой улыбкой.

Учился он средне, ни хорошо, ни плохо, и на уроках слушал учителей очень недоверчиво, как бы давая им понять, что все, что они тут рассказывают, он еще пойдет и проверит. И он, в самом деле, дома потом перепроверял по всяким энциклопедиям, справочникам, учебникам для студентов. А потом на уроках поправлял учителей и задавал им странные вопросы, чем доводил их иногда до бешенства. Учителя не любили Барсукова за его всезнайство и нарочно снижали ему отметки. У него никогда не хватало хитрости скрывать свой ум. Он мрачнел, вставал со своего места и какими-то сложными взрослыми фразами просил объяснений. Он любил начинать со слов «Тогда у меня к вам возникает вопрос…» На него прикрикивали, и тогда он, улыбнувшись, разведя руками, словно призывая всех убедиться, что справедливости нет и не будет, садился на место.

— Ты сначала, Барсуков, с тем что в учебнике разберись, а потом будешь уже выделываться! — отчитывала его тощая учительница природоведения по кличке «очкастая селедка». — Ишь, сопляк, выискался на мою голову! Вопрос у него ко мне возникает! В этом кабинете только у меня к тебе вопросы могут возникать! Ясно?

Барсукова мы плохо знали и совсем не понимали, что у него на уме. Многие над ним посмеивались. Тем более что однажды вполне серьезно на уроке литературы он стал с жаром доказывать, что самые лучшие книги — это сказки и истории про привидения. Помню, еще Оля Семичастных зачастила тоненьким противным смехом и покрутила пальцем у виска.

Учителя разводили руками и говорили про Барсукова, что он — «мальчик со странностями». Я тоже так считал и держался от него подальше.

Но однажды он меня удивил. Произошло это на дне рождения Оли Семичастных, где собрался весь наш класс. Мне идти не хотелось, но мама сказала, что иначе я весь вечер буду музыкой заниматься. Я выбрал день рождения Семичастных.

С Барсуковым я столкнулся возле ее дома.

— Меня родители заставили, представляешь? — пожаловался я ему, когда мы ехали в лифте. Он покачал головой и насмешливо хмыкнул. Дверь нам открыла Олина мама, удерживавшая за ошейник огромную рвущуюся к нам гавкающую собаку.

— Дэйзи! Дэйзи! — отчаянно уговаривала она и, бросив взгляд на нас с Барсуковым, выкрикнула в потолок: — Оленька! Это — к тебе!

Она потащила собаку на кухню, а из комнаты, откуда доносилась музыка, к нам в коридор выскользнула Оля Семичастных в розовом платье.

— Приветики! — сказала она нам.

— Поздравляю тебя… Семичастных! — глупо пробормотал я.

— Привет! — поздоровался Барсуков. Потом он сделал что-то странное. Повернулся к пустому углу, где никого не было, поклонился и тихо сказал: — Здравствуйте.

— Ты с кем это поздоровался, Барсуков? — заморгала Семичастных. — Там же… нет никого.

— Да, это не важно… — махнул рукой Барсуков.

— Нет, ну с кем?

— Это… с бабушкой какой-то… В общем… — на лице Барсукова появилось выражение, которое я раньше никогда у него не замечал. Он говорил почти шепотом. — У вас тут… бабка живет. Только она невидимая. Страшная, аж жуть! Без зубов, кости торчат ото всюду и с клюкой.

— Чего? — опешила Семичастных.

— Ну, вот… погоди-ка… — он отодвинулся от стены, пропуская кого-то мимо себя. — На кухню, старая, передвинулась, к еде поближе. А ты что, сама что ли не видишь?

— Нет… — испуганно заморгала Семичастных.

— Странно, — нахмурил брови Барсуков. — Очень странно… Даже не знаю… Ну тогда… ночью попробуй! Вот что! Ее в темноте видно будет, честное пионерское!

Семичастных вдруг противно сморщилась и с громким ревом кинулась на кухню. Барсуков невозмутимо начал стягивать с себя куртку.

— Это меня брат научил, — подмигнул он мне. — Они в лагере так девчонок пугали.

Я стоял, не шелохнувшись. Буквально через секунду к нам вышла Олина мама. Вид у нее был самый трагический.

— Славик! — сказала она замогильным тоном. — Тебе лучше уйти. Оля не хочет тебя видеть… И ребята тоже!

— Ладно, — Барсуков снова стал надевать куртку. — Но подарок, раз так, я с собой заберу.

— Проходи, Андрюша! — улыбнулась мне Олина мама.

Мне пришло в голову, что Барсуков это здорово придумал насчет подарка, который можно оставить себе. Мне почему-то тоже захотелось уйти, но Олина мама уже крепко держала меня за рукав одной рукой и тянула в коридор. Пришлось остаться.

Спустя полгода после этого дня рождения выяснилось, что Семичастных потом целый месяц боялась спать в темноте и всегда просила родителей не выключать свет.

А совсем недавно, как раз за несколько недель до того как Старостину пришла в голову мысль создать подпольную организацию, с Барсуковым произошла совсем уж удивительная история, сделавшая его ненадолго знаменитостью.

В нашей школе на три года старше учился парень по фамилии Опарышев, худой с поросячьим лицом и соломенными волосами. Он терпеть не мог малышей, и на глаза ему лучше было не попадаться. Опарышев любил очень больно дать кому-нибудь ногой под зад. При этом он всегда наставительно пояснял:

— Встал в позу — получи дозу.

В туалете, когда какой-нибудь пионер справлял нужду, Опарышев принимался трясти его за плечи, приговаривая:

— Будь, пацан, моряком. Учись ссать при качке.

Еще Опарышев обожал игру, которую сам называл «концлагерь». Я однажды увидел, как он в нее играл с моим одноклассником Витькой Андреевым. Опарышев схватил его за шею, потащил к подоконнику и там, устроившись поудобнее, начал выкручивать ему руку.

— Больно! — ныл Витька.

— Надо говорить «больно, герр комендант», — поправил его Опарышев. — Слышишь? Повтори.

— Больно, герр комендант!

— Молодец, — похвалил Опарышев. — Заключенный номер 56, ты — молодец. Или ты у меня не номер 56?

— Не-е-ет!

— Не «нет», а «да», — строго произнес Опарышев и слегка приналег на Витькину руку.

— Да!

— Да, «герр комендант», — снова поправил Витьку Опарышев и тут же спросил: — Что «да»?

— Номер 56!

— Номер 56, «герр комендант»! — рассердился Опарышев. — Повторяем!

— Номер 56, герр комендант!

— Э-эх, намучился я с тобой. Пшел в камеру! — устало произнес Опарышев и со всех пнул Витьку ногой под зад. Тот отлетел в сторону, упал, потом вскочил на ноги и убежал.

Меня Опарышев поначалу сильно не любил, называл «очкастый хмырь» и пытался играть со мной в свой «концлагерь». Но я выворачивался, отбегал на безопасное расстояние или прятался в классе, куда Опарышев зайти не решался, и начинал оттуда его обзывать.

— Опарышев — кастрат! — кричал я на всю школу. Что такое «кастрат» я точно не знал, но этому ругательному слову специально против Опарышева меня научил Старостин. Опарышев страшно злился, кричал, «что я еще пожалею», действительно, снова ловил меня, давал подзатыльники, выкручивал руки. Я опять вырывался, убегал, и все повторялось по новой. В конце концов, Опарышев, как я понял, сдался и заключил со мной перемирие: он меня не трогает, а я — не обзываюсь. Целый месяц, а может два, я точно не помню, он ни разу не повернулся в мою сторону, как будто просто не замечал. Но однажды он все-таки меня окликнул: