Чтение онлайн

— Все, садись на место.

— Давайте все серьезно обсудим, — предложил Барсуков.

— А чего тут обсуждать? — удивился Старостин. Он поднял с земли суковатую палку и начал бить ею по земле. — Стырим и все тут. Кинем на первый этаж куда-нибудь за батарею, ищи-свищи. Слушай, Барсук, застегнись. Холодрыга такая.

Барсуков послушно соединил нижние края куртки и потянул молнию вверх.

— О! — поглядев на него, удовлетворенно сказал Старостин.

— Во-первых, Антохе нельзя участвовать в операции, — рассудительно заявил Барсуков. — Его сразу заметут. Подумают, что это он мстит…

— Так ведь все забыли уже… — возразил Старостин.

Скачков помалкивал. Я — тоже.

— Все равно! — упрямо сказал Барсуков. — Это риск…

— Риск — благородное дело. — Старостин изо всех сил швырнул палку через гараж в сторону школы.

— Мишка! — дернулся я.

Скачков засмеялся. Барсуков только покачал головой.

— Я предлагаю вывести Антоху из игры! — серьезно предложил Барсуков. — Кто за?

Все подняли руки. Потом опустили.

— Тогда, — Старостин поглядел в небо, — операцию поручаю… Аствацу.

Я, поколебавшись, кивнул.

Было решено начать готовиться к операции недели через две и стырить портфель, когда Заяц его где-нибудь оставит. Удобный случай представился только через месяц. У нас отменили урок природоведения и все, побросав портфели и сумки возле кабинета истории, разбрелись, кто куда. Некоторые пошли гулять к Серебке.

Мы со Старостиным сидели в столовой и болтали. Инна Заяц за соседним столом пила компот.

— Надо сейчас! — прошептал мне Старостин. — Давай, Аствац.

Я испуганно посмотрел на Инну.

— У тебя все получится. Давай, пока она тут! Да не узнает никто! — увлеченно торопил он, видя, что я никак не решаюсь. — Держи ручку!

Я вышел из столовой, потом бегом пустился на третий этаж к кабинету истории. Там в коридоре и рекреации никого не было. Я схватил голубой портфель Инны Заяц, быстро сбежал с ним на первый этаж и прошмыгнул в закуток под лестницей. Никакого страха я почему-то теперь не испытал. Там я достал ручку и написал на портфеле слово «дура» большими печатными буквами, а рядом изобразил эмблему гвардейцев. Потом поспешно засунул портфель в стоящую там огромную коробку. Когда я выходил из закутка, то нос к носу столкнулся с нашим учителем труда Григорием Филипычем. От неожиданности я вздрогнул и сказал:

— Ой, здрасьте, Григорий Филипыч!

— «Ой, здрасьте, Григорий Филипыч!» — передразнил он меня и пошел по лестнице наверх.

Заяц, надрываясь, давилась слезами:

— Утащили! Утащили!

Урок истории был наполовину сорван. Истеричка отрядила пятерых, самых толковых, как она выразилась, ходить по школе и разыскивать заячий портфель.

— В гардеробе и туалетах проверьте! — напутствовала она их.

К концу урока портфель все-таки принесли. Думаю, они нашли его гораздо раньше. Просто на урок не хотели возвращаться. Я встретился глазами со Старостиным, и он насмешливо покачал головой.

Через два дня нам устроили классный час. Пригласили даже родителей. Клавдия Васильна, вся торжественная и сердитая, всем сообщила, что в классе завелись подпольщики. Прямо, хоть милицию вызывай! Туалет на четвертом этаже подожгли, говорила она. А еще додумались до того, что стащили портфель у Инны Заяц и написали на нем неприличное слово из двух гласных и двух согласных. Помню, эта фраза вызвала оживление среди родителей. Было видно, что они сидят и силятся догадаться, о каком именно слове идет речь. Особенно папа Славика Барсукова, веселый, с украинскими усами, похожими на подкову. Он беззвучно мусолил губами, будто про себя произносил все известные ему неприличные слова из двух гласных и двух согласных.

По одному на середину класса вызывали «мушкетеров», все почему-то думали на них. Боря Пешкин, их главный д'Артаньян нервничал больше всех и дрожащим от волнения голосом говорил, что они ничего такого не делали, только два раза собирались у Серебки на палках пофехтоваться.

— Чтобы я больше ни о каких мушкетерах не слышала! — кричала Боре при всех его мама. — Есть пионерская организация — вот там и самовыражайтесь!

Боря слушал ее чуть не плача. Потом его посадили на место и вызвали кого-то другого. Все говорили то по отдельности, то недружным хором и как-то вразнобой. Одноклассники вставали, вспоминали, кто где был, когда у Инны пропал портфель. Вскоре я вообще перестал понимать, о чем все говорят. Просто тихо сидел за партой и думал о своем. А они все рассуждали, кто это мог сделать, зачем и почему. Чей-то папа вышел в проход и начал долго и нудно говорить о каких-то «мотивах». Мне вдруг сделалось очень скучно. Окружающие показались страшными дураками, но это меня нисколько не радовало, а угнетало. Еще я понял, что гвардейцев кардинала никто не боится и состоять в подпольной организации неинтересно.

Родители тем временем вставали, говорили, садились, снова вставали и говорили. Их слова сами собой постепенно делались пустыми, плавились, превращались в отдельные звуки. Мне показалось, я вспрыгнул на маленькую платформу из фраз, которую огромный подъемный кран увлекает в воздух.

— Ну, что, Верочка, выяснили, кто у них сортир разукрасил? — весело спросил отец, когда мы с мамой вернулись домой после родительского собрания.

— Ай, да ну их! — поморщилась мама. — Так они им и признались. Я просто сначала боялась, что Андрюша в этом замешан.

— Наш? — папа с сомнением покосился в мою сторону. — Да какой из него подпольщик? Ты посмотри на него! Вид, как у остолопа. Он же первым попадется.

Наша история подходит к концу. Я по-прежнему в своей квартире, на той же кухне, отгороженный от жизни массивной металлической дверью и герметичными стеклопакетами. Пейзаж за окном все тот же. Ничего не изменилось. Только наступила зима, и за окном навалило сугробы. Говорят, их скоро начнут убирать. Да и мне пора закругляться, заканчивать книгу.

С того классного часа прошло несколько недель. Наступил декабрь. «Гвардейцы кардинала» вовсе не были напуганы, но решили на всякий случай не высовываться и подождать. Старостин говорил, что идей много. Нужно только все, как он выразился, «обмозговать».

Как-то вечером я сидел за столом и готовил уроки. Отца дома не было. И вдруг раздался телефонный звонок. Трубку сняла мама и, чтобы мне не мешать, сразу же вышла с телефоном на кухню.

— Да, я у телефона, — послышался оттуда ее голос. — Простите, кто говорит? Я не… А-а-а… здравствуйте!

Я начал прислушиваться. Мама отвечала как-то встревоженно и очень отрывисто. Все повторяла по нескольку раз либо «да», либо «нет», либо «я ничего не знала». Наконец, она объявила:

— Хорошо, Наталья Петровна… раз такие дела… мы скоро будем. Потом она с телефоном пришла в комнату и сказала:

— Собирайся!

— Чего? — не понял я.

— Одевайся, говорю! Мы сейчас же едем к твоему Барсукову.

От неприятного предчувствия у меня засосало под ложечкой.

— Это… зачем?