Чтение онлайн

Я не верил этому. Не верил, что сны могут чего-то предсказывать.

Мать говорила, что если во сне увидишь собаку, то непременно встретишься с близким другом. Однако мне нередко снились собаки, а друзья почему-то не встречались.

Слыхал я и то, что если приснится машина, - будет письмо.

Но когда я ждал записку от Люськи, я за одну только ночь увидел тысячи машин, а записки не получил. Нет, не верил я снам. Не верил, что с отцом могло что-то случиться, и все-таки глубокая тревога притаилась во мне и всю ночь не давала покою.

Утром пришел я в школу хмурый.

"Где отец? Что с ним?" - задавал я себе вопросы, а через полминуты вспоминал вчерашний день и с упреком думал о Люське; волком косился на Витьку и невольно от обиды сжимал кулаки.

Вдруг во время большой перемены нас с Витькой и Люськой вызвали к директору школы. "Еще что-нибудь случилось", - подумал я и, выйдя из класса, равнодушный, готовый ко всему, зашагал по крутой, плохо освещенной лестнице.

В это время в дальнем конце коридора раздался веселый Люськин смех. Он уколол меня, и я остановился. Мне захотелось дождаться Люськи и причинить ей боль. Хотелось сказать что-нибудь такое, отчего бы она надолго перестала смеяться. Я перебирал в уме всякие обидные слова и не мог ничего придумать, и только когда Люська поравнялась со мной, я неожиданно для себя прошипел:

– Ты знаешь, зачем нас вызывают?

– Нет.

Люська беспокойно взглянула мне в лицо.

– А я знаю. Директору сказали, что ты с Витькой по лесу шляешься.

Люська удивленно подняла брови и попятилась назад.

– Что, неправда? Напугалась?
– наступал я на нее.
– А кто летом к тебе в кладовую приходил? Что молчишь? А кто вчера под сосной стоял с Витькой? Я ведь все слыхал - знаю.

– Слыхал?
– прижимаясь к перилам, испуганно выронила Люська.

– Да, слыхал. Не бойтесь, не удавлюсь.

Я прыгнул через две ступеньки и с яростью распахнул кабинет директора.

Витька был уже там. Подпирая плечом круглую обитую железом печку, он стоял вполуоборот ко мне.

Директор сидел за столом и что-то писал. На стук захлопнувшейся двери он приподнял свои усталые глаза и улыбнулся:

– Утов, ты смотри поосторожнее.

– А чего я, Александр Петрович?

– Да так, ничего. Только печка у нас не того... плохонькая: Не сковырни ее.

Витька жалко улыбнулся и вытянулся в струнку.

– А где же Цветкова?

Мы молчали.

Я исподлобья поглядывал на Витьку и каждую секунду ждал, что откроется дверь, но она не открывалась. Пролетело несколько минут, а Люська не приходила.

– Кажется, она была аккуратной. Иди-ка, Утов, позови ее.

Я вспыхнул. Я понял, что, разговаривая с Люськой, хватил через край, и, уставясь на пол, бессмысленно разглядывал загнутые носы своих старых сапог.

Витька быстро возвратился. Он остановился у порога, опустил голову и молчал.

– Ну что?
– шагнул к нему директор.

Витька переступил с ноги на ногу и отвернулся.

– Нашел ее?

Тишина.

– Ну и что же ты молчишь?

Витька нерешительно поднял глаза:

– Она на лестнице плачет.

– Плачет?
– удивленно переспросил директор и направился к выходу. Я провожал его косым, тревожным взглядом.

Вот он толкнул дверь и с силой захлопнул ее, но она приоткрылась. И я увидел на лестнице Люську. Она стояла все там же, только перегнулась через перила и изредка вздрагивала. Директор положил ей на спину руку:

– Что с тобой, Цветкова?

Люська молчала.

– Зайди ко мне.

Он взял ее под руку и ввел в кабинет.

– Что-нибудь случилось?

– Нет.
– Люська утирала слезы и говорила, ни на кого не глядя.
– Я ногу расшибла.

Я с благодарностью взглянул на Люську и облегченно вздохнул.

– А я уж подумал, что-нибудь хуже, - произнес директор.
– А это ничего. До свадьбы заживет. Правда, Большаков?

Я скривил рот наподобие улыбки.

Директор немного пошутил надо мной, а когда Люська успокоилась, неожиданно спросил:

– Вы хорошо знаете Офонина?

Я насторожился. Зачем ему понадобилось про Саньку спрашивать?

Вспомнил лесное побоище, от которого под моими глазами еще не совсем пропала желтизна синяков, и, в упор уставившись на директора, старался понять - знает он или нет.

– Хорошо, - как-то неуверенно ответил за всех Витька.

– Вот поэтому-то я вас и позвал.

Директор достал со стола конверт, посмотрел на него и задумался. Потом провел рукой по волосам и мягко заговорил:

– Это письмо с фронта от его отца. В нем он просит меня рассказать ему о поведении сына и его учебе. Вот я и решил с вами посоветоваться. Как ни печально, а я знаю Офонина только с плохой стороны.

Мы насупились.

Директор окинул нас пристальным взглядом.

– Но у него есть что-то и хорошее. Вы об этом знаете лучше меня, вот и давайте вместе решать: какое письмо послать его отцу на фронт.

Слово "фронт" директор как-то особенно выделил, произнес сильнее и жестче.

И мы поняли, зачем он это сделал: положение на фронте было крайне тяжелым. Враг еще стоял всего в 120 километрах от Москвы, вступил в предгорья Кавказа, вышел к Волге.

Можно ли было в такое тяжелое время написать на фронт о Саньке горькую правду?

Нет, нельзя.

Мы так же, как и директор, знали Саньку только с плохой стороны... Мы были злы на Саньку. У меня от его кулаков не прошли еще синяки, а у Люськи царапины, и все-таки мы начали фантазировать и рассказывать директору о хорошем Саньке.

Директор слушал нас внимательно. Он, может быть, и понимал, что мы прихвастываем, но ему так же, как и нам, не хотелось писать Санькиному отцу горькие слова. И мы все вместе написали на фронт теплое, хорошее письмо.

Послали его и уговорились о нем молчать.

Однако Санька откуда-то все пронюхал.

Он был убежден, что мы написали о нем плохое, и перестал ходить в школу.

А нам было не до Саньки.

Все думали только об одном - об исходе Сталинградской битвы.

В коридорах теперь ученики не кричали, не смеялись и не прыгали, а собирались кучками и, как взрослые, серьезно рассуждали о войне. Уроки проходили тихо.