Чтение онлайн

И точно, через некоторое время он вернулся к этому разговору. Хотя окончательного ответа и не дал, но сказал, что были ведь славные победы адмирала Ушакова, а они среди названных курсантами трех не значатся. Честно говоря, я и сам до сих пор не уверен, есть ли окончательная версия возникновения этих трех белых полосок на синих воротничках. Ведь была блестящая победа в 1807 году у адмирала Синявина, у Ушакова в 1799? Тогда должно быть хотя бы пять полосок в честь [262] побед русского флота, значащихся в истории до 1881 года, когда окончательно утвердился форменный воротничок в таком виде, каким он есть и поныне. Я прослужил на флоте 38 лет, был капитаном 1-го ранга, а такие, как наш главстаршина, думается мне, были не слабее нас, по крайней мере в делах житейских, в вопросах нашей флотской службы.

От таких, как Зинченко, и начинается уважение к флотской форме. И как он быстро нас обучил: какая форма один, и форма три, и форма пять, и шесть. Форма один - белые брюки и форменка, белая бескозырка, а еще белые парусиновые туфли покупали сами - не запрещалось. К форме три - черные суконные брюки, синяя фланелевка, черная бескозырка и выходные ботинки. Как было красиво, когда моряки в этой форме шли строем! Разве мог не остановиться любой прохожий, могла не улыбнуться девушка, не пристроиться к колонне восторженный мальчишка?!

Нам же поначалу эти улыбки и не снились. Начались плановые занятия. На первом курсе много времени отводилось общеобразовательным дисциплинам: тут и высшая математика, и теоретическая механика, английский язык, электротехника, наша, корабельная. Потом навалились основы морских наук - лоция, навигация, метеорология, астрономия. Преподавали старые кадровые командиры, имеющие большой практический опыт флотской службы. Одним словом, настоящие «морские волки».

–  Ну, послушали, - говаривали такие «волки», - теперь закрывайте рты, дальше нужно все в конспектах записывать. На каждую флотскую байку еще и формула соответствующая имеется! Цифирь - никуда не денешься.

Или вдруг преподаватель метеорологии разразится каскадом пословиц и поговорок: «Ходит чайка по песку, моряку сулит тоску», «Если солнце село в тучу, жди, моряк, от моря бучу», «Небо красно к вечеру - моряку бояться нечего», «Небо красно поутру - моряку не по нутру»…

–  Конечно, в нашем учебнике об этом ничего не сказано, но настоящие моряки - народ наблюдательный, и пословицы эти возникли не просто из наблюдений только моряков, а из наблюдений целых народов. Учтите это… [263]

Учились мы с большим интересом, с какой-то необычайной жадностью к знаниям. Мне уже и вспомнить было стыдно о том, что хотел уйти из училища. Темпы учебного процесса все возрастали. Вначале была привычная система: шесть уроков, час самоподготовки. Вскоре самоподготовку довели до трех часов и перешли на лекции. После вечерней прогулки - поверка и отбой. Сон - вот и все, курсант, твое личное время.

Несмотря на такой жесткий распорядок, я по-настоящему увлекся учебой. Можно сказать, отрешился от внешнего мира. Так длилось несколько месяцев. И вдруг на вечерней поверке раздается команда курсанту Рогачевскому выйти из строя на три шага.

–  Товарищи курсанты, Рогачевский не пишет домой, - слышу. И дальше: - Всем будет отбой, а курсанта Рогачевского мы посадим писать письмо матери…

Моему стыду не было границ. Ощущение такое, будто меня, как старую робу, выстирали, потерли о морскую гальку, выкрутили, да и повесили на виду у всех сохнуть!…

Ребята улеглись, а я сел писать письмо. В сердцах назвал мать Марией Федоровной, написал, что все у меня нормально, служу, учусь, передал приветы сестренкам. Кончил писать, доложил о выполнении приказа, после чего мне разрешили присоединиться к спящей роте.

Вскоре от матери пришло письмо. Ох и была мне выволочка за эту Марию Федоровну! Но потом я получил прощение. Матери ведь умеют прощать своих детей. Заканчивалось письмо просьбой: «Пиши, сынок». Вот и такая наука была мне в жизни… Да и мне ли одному? Главное, чтобы вовремя, а не тогда, когда уже ничего не изменишь, ни письма не напишешь, ни словом не согреешь…

Писал домой теперь я регулярно. Хотя свободного времени стало еще меньше. И по собственной, можно сказать, вине. Заимел я, как нынче говорят, хобби. Как-то в один из воскресных дней нам предложили:

–  Кто желает походить на шестивесельных яслах?

Охотники нашлись. Капитан Кривошеий увел шестерку с собой к морю.

–  Ну что, молодцы, начнем с древнейших вариантов морского дела, а?
– то ли в шутку, то ли всерьез обратился к нам на берегу капитан шлюпки.

–  Начнем, - нестройно ответили мы. [264]

–  Тогда - по местам!

Расселись в шлюпке, как положено. Стараемся, гребем изо всех сил. Гребцов шесть, а лишь двое, а то и один, смогли бы порезвее погнать шлюпку. Раз гребнем дружно, а раз - кто-то уже поймал «щуку», не вышло у него весло после гребка, задержалось в воде. Нашему командиру шлюпки ничего не оставалось, как подать команду:

–  Суши весла!

Сидим, сушим. Затем снова команда: «Шабаш!»

–  Весла уложили.

–  Рангоут ставить!

Рангоут, это - совокупность всех составных частей, служащих для крепления парусов. Ставить так ставить. Вот уже поднята мачта, обтянуты ванты, наброшены на гак рой с парусом, обнесены шкоты.

–  На фале поднять парус!

Парус подняли сразу, рывком, и фал закрепили. А море волнуется - 2-3 балла. Шлюпка тут же накренилась, а вода так и зашуршала за бортом. Брызги полетели в наши разгоряченные лица. Мы оторопели, уцепились намертво за банки, сидим, словно котята, только завороженно смотрим за борт на этого пенящегося дикого зверя - воду. Боимся пошевелиться. Вода идет буквально краем шлюпки, вот-вот наш ковчег перевернется.

Но командир, набрав ход рулем, заставил суденышко пересечь линию ветра и лечь на другой галс. Шлюпка тут же завалилась на другой борт. Под окрики капитана Кривошеина мы с горем пополам выбрали шкоты и почувствовали легкий ход шестерки под парусом. Еще не улегся страх, но понемногу каждого из нас наполняло неповторимое чувство парящего полета с ритмическими ударами форштевня о набегавшую волну.

Шлюпка пошла к пирсу. Вот уже мы спустили парус, срубили рангоут. Причалили. Нам разрешили выходить, но мы сидим.

–  Что, понравилось?!
– Улыбается капитан Кривошеий.
– Может, повторим?

Как ни парадоксально, но в данном случае капитан был прав. Никто ему ничего не сказал в ответ, но именно в тот день укомплектовалась команда шестерки. Мы упорно тренировались и вскоре обошли всех и выиграли соревнование. А затем, после переформирования, когда мы все оказались в Черноморском высшем военно-морском [265] училище, мы не пропустили ни одной флотской гонки. Среди курсантов каждый раз выходили победителями. В масштабах Черноморского флота, правда, выше второго места не поднимались. Наша шлюпка была стандартная, кронштадтка. А первые места занимали тогда либо шестерка эскадры, либо караульного полка - там спортсмены ходили на облегченных специально подготовленных для гонок шлюпках. Состав же нашей команды не изменился до самого окончания училища. Мы выступали на соревнованиях и как ротная команда, и как училищная.

Упорные постоянные тренировки дали нам морской глазомер, ориентировку на водной глади, умение точно видеть линию ветра, расчет галса и точки поворота. Такая практика важна для любого моряка, но для того, кто служит на торпедном катере, необходима во сто крат.

А еще романтика! Сколько раз мы ходили под парусами, по замечательным севастопольским бухтам, совершали переходы и в другие крымские порты. Шлюпочником я оставался долго (левый борт, средняя банка) - до сорок седьмого года, исключая военные годы, конечно. Люблю этот сильный и красивый вид спорта и поныне.