Чтение онлайн

–  Почему вы никогда не бываете в городе? Весна на улице, а вы здесь?
– начал он меня расспрашивать.

–  Там нечего делать!
– ответил я ему. Рассмеялся он в ответ, а потом скомандовал:

–  Мичман Рогачевский, приказываю уволиться в город!

Мне ничего не оставалось делать, как сказать «Есть!». Но произнес я это нехотя, пожав при этом плечами. Командир не мог не заметить этого. И говорит своему соседу по комнате:

–  Лейтенант Орлов, провести мичмана по городу во время увольнения.

Повел меня лейтенант Орлов - большой любитель танцев - по весеннему Севастополю. А в городе в то время действовало семнадцать танцевальных площадок и залов. На следующий день мой командир звена снова вызывает к себе.

–  Ну как, понравилось?
– спрашивает с улыбкой. [275]

–  Не очень…

Подошло воскресенье и старший лейтенант Рубцов опять отдает приказ:

–  Уволиться с лейтенантом Орловым…

На третье воскресенье я уже сам пришел к командиру звена за увольнением. А еще через месяц многие девушки знали меня по имени, здоровались, сами приглашали на танцы. Как же - выпускник, готовый жених!

Но где- то там, за горизонтом, уже зарождались штормы. Надвигалась страшная сила -война. В мае до нее оставались недели, а в июне - уже считанные дни. И если утверждают сейчас, что флот готовился к ней, встретил ее организованно, то я, рядовой флота в то время, считаю, что так оно и было на самом деле. Вот что, к примеру, я видел со своего даже не командирского, а мичманского мостика.

Внезапно и незаметно в мае перебазировался третий отряд нашего дивизиона в Новороссийск. Командиром ушел старший лейтенант А. Д. Томашевский. Проводил я с ними и своего наставника по танцам Васю Орлова - на ТКА-172 он возглавил третье звено. Этот отдельный отряд катеров вошел в состав Новороссийской военно-морской базы. Для усиления Керченской ВМБ был также организован отдельный отряд торпедных катеров из пяти боевых единиц. Возглавил морское подразделение капитан-лейтенант В. И. Довгай, в последующем прославленный черноморский катерник. Так усиливались военно-морские базы, отвечающие за оборону районов базирования кораблей флота.

Накануне прошли общефлотские учения. Закончились они 18 июня. Последние корабли вернулись в Севастополь 21 числа. Как пишет вице-адмирал И. И. Азаров в своих воспоминаниях, эти учения, на которых отрабатывалось десантирование, получили высокую оценку заместителя наркома ВМФ адмирала И. С. Исакова. Вот где берет свое начало тот впоследствии знаменитый Григорьевский десант в осажденную Одессу!

«Днем 21 июня начальник разведотдела флота полковник Д. Б. Наичаладзе сообщил нам с Бондаренко, что английское радио открытым текстом передало сообщение: фашистская Германия в ночь на 22 июня готовит нападение на Советский Союз», - так свидетельствует вице-адмирал И. И. Азаров об информации, которую [276] они получили с Бондаренко - начальником политотдела флота.

Тогда же, как известно, нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов направил в Севастополь телеграмму вот такого четкого содержания: «В течение 22 и 23 июня возможно внезапное нападение немцев. Нападение немцев может начаться с провокационных действий. Наша задача не поддаваться ни на какие провокации, могущие вызвать осложнения. Одновременно флотам и флотилиям быть в положении боевой готовности встретить внезапные удары немцев или их союзников. Приказываю: переход на оперативную готовность № 1 тщательно маскировать. Ведение разведки в чужих территориальных водах категорически запрещаю. Никаких других мероприятий без особых распоряжений не проводить. Кузнецов». А в 1 час 3 минуты 22 июня 1941 года поступила другая срочная телеграмма: «Оперативная готовность № 1 немедленно… Кузнецов». Об этих документах я в то время, понятно, не знал.

21 июня точно в 19.00 я заступил дежурить по второму дивизиону. После успешных учений командующий Черноморским флотом вице-адмирал Ф. С. Октябрьский разрешил увольнение на берег. Как всегда, тридцать процентов краснофлотцев убывало в таких случаях в город. Ушли по домам офицеры и сверхсрочники. В бригаде из боевого ядра в 15-минутной готовности в дежурстве находилось звено ТКА. Я провел вечернюю поверку личного состава, принял с увольнения людей, произвел отбой. Сходил на эллинг, проверил несение службы. Затем направился в курилку подымить.

Захожу туда, глядь, а там еще один полуночник - командир отделения, радист из ТКА-52 Ефим Уваров.

–  Ты почему не спишь?
– удивился я.
– Тебе свои обязанности передать или дневальным поставить? С удовольствием подремаю…

–  Да вот, еду завтра в отпуск, - отвечает Ефим.
– Уже и отпускной в кармане, а не спится. Растревожился что-то. Думаю…

–  Что, жалко карантинских девчат оставлять?
– пошутил я, имея в виду девчонок, живущих у Карантинной бухты.
– Как они переживут-то?

Потолковали мы о сем о том, повеселел вроде Ефим.

–  Пойду, наверное, спать, - говорит.

–  Иди, иди, сынок, - шутя я ему вдогонку. [277]

–  Спокойной ночи…

–  Спокойной…

Сынком я его назвал неспроста. Служил Ефим на катере старшего лейтенанта А. И. Кудерского, которого за относительно солидный возраст в дивизионе звали батей, а радиста Уварова в связи с этим окрестили сынком. Ефим ушел, и мне вдруг стало как-то не по себе. Прошел к дежурному звену ТКА. Там тоже тишина. Командиры и весь личный состав - эта дружная десятка - похрапывали в своей 15-минутной готовности в палатках, разбитых непосредственно возле катеров.

Вернулся я снова в курилку. Закурил, вспомнил Глухов, своих родных. «Ну и сынок, - ругнулся мысленно, - разбередил душу своим отпуском».

Тут позвонил оперативный дежурный и объявил:

–  Произвести экстренный вызов живущих на квартирах офицеров и сверхсрочников.

Так, я теперь понимаю, у нас, в дивизионе ТКА, начали действовать телеграммы и указания не смыкавших в ту ночь ни на миг глаз наших флотских начальников - и в Севастополе и в Москве.

Поднял нужных краснофлотцев, построил, раздал карточки оповещения и выслал по маршрутам. Вскоре начали появляться офицеры и сверхсрочники. Прибыл командир дивизиона. Примерно через час все были в сборе. Последовал сигнал «боевая тревога», и все разбежались по своим катерам. «Все ясно, - подумал я, - командующий флотом после короткого перерыва решил продолжить учение». Сдав дежурство старшине команды, я пошел на свой катер, который, как и прежде, стоял в ячейке, но уже на плаву - ремонт заканчивался. Поговорил с личным составом о том, что у нас готово, что нужно еще доделать, чтобы быстрее начать ходовые испытания. Хотя катер еще не в строю, не числится в боевом ядре, но сумку командира я все же взял - там хранились карты, чтобы в нужный момент сменить кодировку квадратов - иначе как ты будешь докладывать о своем местонахождении в море.

–  В общем, действуйте, - сказал экипажу.
– А я пошел в штаб.

В это время и нашему катеру подвезли боезапас. «Значит, скоро будем в строю», - подумал я и направился к сопке, на которой находился штаб. На территории [278] - полное затемнение. Светомаскировка, дело ясное. По радио раздается голос оперативного:

–  Самолеты противника! Не стрелять!

И действительно - в районе Херсонесского мыса, Казачей и Камышовой бухт в ночном небе шарят лучи прожекторов. На ученьях - картина обычная.

И вдруг по радио раздается крик начальника штаба бригады:

–  Самолеты противника! Стрелять фактически!

Смотрим: действительно прожекторы поймали самолет, летящий курсом на нас вдоль береговой черты, и ведут его к нам подключившиеся другие прожектора. Показались еще самолеты. И началась такая пальба - кошмар! Вдруг один из самолетов начал резкое снижение. В лучах прожекторов было видно, как он задымил и пошел в сторону моря.

–  Видимо, этот волновой самолет - мишень, - говорю приятелю, - здорово его сшибли.