Чтение онлайн

Писарь, кивнув на новичка, сказал:

— Из пополнения направили. Довбыш Федор. — И, наклонившись, вполголоса произнес: — Из местных жителей.

По рассказу писаря, Довбыш еще в первый год войны был в действующей армии. Потом при отступлении его, тяжело раненного осколком мины, подобрали местные жители, выходили, спасли от смерти. Во время оккупации он скрывался в подвале у одной вдовушки.

Странный он человек! Соберутся, бывало, бойцы, шутят, балагурят. А Довбыш, словно рак-отшельник, сядет в сторонке и молчит.

Однажды разведгруппа, в которую он был зачислен, вернулась с ночного поиска. Поиск прошел удачно: разведчики захватили «языка». Старшина расщедрился: дал каждому по полтораста граммов водки.

Достали гармошку. Лихо растянув затрепанные мехи, гармонист заиграл плясовую. Бойцы один за другим вскакивали в круг.

Я обернулся к Довбышу. Он сидел в углу избы, немного раскрасневшийся от выпитой водки. Голова его была опущена, в глазах застыло безнадежно-тупое уныние. Он, казалось, совсем не замечал этой шумной солдатской пляски.

Тихонько трогаю его за плечо:

— А ты что же отстаешь?

Довбыш растерянно взглянул на меня, пожал плечами:

— Так не треба. Нема от чего веселиться.

В первые дни февраля в нашей роте только и говорили о замечательной победе под Сталинградом.

Помню, эту солнечную весть принес нам Саша Тимров. Он порывисто вбежал в избу, держа над головой, как знамя, газетный лист:

— Товарищи! Победа! Великая победа под Сталинградом! Сам Паулюс пленен!

Хотя из последних сводок Совинформбюро мы знали, что там, в городе на Волге, доколачиваются остатки гитлеровской армии, что операция по разгрому движется к концу, но слова Саши вызвали у ребят неописуемую радость и ликование.

Что творилось: солдаты обнимались, целовались, кричали «ура».

А фронт с каждым днем все дальше и дальше уходил на запад. Освобождены Валуйки, много украинских сел и хуторов.

— Теперь и до Харькова рукой подать, — радовались бойцы.

По-иному чувствует себя боец в наступлении. Остается позади нудное однообразие окопной жизни, и за плечами, рядом с вещмешком, кажется, вырастают крылья.

Вперед на запад!

Едва заняв оборонительный рубеж, фашист уже спешит «смазать пятки». И некогда ему рыть траншеи, ставить проволочные заграждения. Всюду грозит дуло русского автомата.

Тяжелыми, беспокойными выдались эти февральские дни для разведчиков. 48-я гвардейская завязала бои на дальних подступах к Харькову. День и ночь не утихала артиллерийская канонада. Немцы отчаянно сопротивлялись. Но часы их были уже сочтены.

16 февраля наши войска освободили Харьков. В девять утра мы вошли в город по Старо-Салтовскому шоссе. Тысячи жителей, стоя на тротуарах, радостно махали руками, встречая своих освободителей. У многих на глазах слезы. Выдался серенький, промозглый день. Но всем казалось, что на дворе солнце, весна.

В городе следы только что отгремевшего боя. На мостовых разбитые снарядами вражеские грузовики, самоходные пушки, трупы гитлеровцев. Неподалеку стоит покалеченная снарядом аптека, и тут же над входом торчит свернутая набок и никому теперь не нужная вывеска на немецком языке: «Apoteke». Кто-то из бойцов успел прошить ее очередью из автомата. На заборах видны обрывки немецких воззваний, старых афиш. Какой-то морщинистый седой человек в старом демисезонном пальто прикрепил над входом, видимо, в свою квартиру древко с красным флагом и, обнажив седую голову, долго и любовно смотрит, как полощется на ветру алый стяг.

После шестичасового отдыха в Харькове — снова в поход. На дворе настоящая весенняя распутица. Снег на мостовых превратился в жидкую кашицу. На ногах не валенки, а пудовые гири. И откуда такая оттепель в феврале?!

Наш ротный командир тяжело болен: у него язва желудка. Сегодня с утра связной подносит ему грелки с горячей водой. Ротный нервничает, проклинает свою язву. Вскоре боли утихли, лейтенант повеселел, даже запел свою любимую песню:

Вместе с командиром роты неотлучно находится наш взводный младший лейтенант Волобуев. Сегодня, будучи дневальным по роте, я слышал, как лейтенант, обратившись к нему, спросил:

— А меня, наверное, в роте не любят? Называют жестоким, самовластным? — И, не дождавшись ответа, заговорил, казалось, сам с собой: — А как же иначе? Война! Ни малейшей расхлябанности. Сжать себя в кулак! Вот что требует от нас фронт...

Лейтенанта неожиданно вызвали в штаб, к начальнику разведотдела. Оттуда он вернулся в приподнятом настроении.

— Предстоит вылазка в Бабаи [4] , — сказал он. — Дельце пустяковое. На задание пойду сам. Захвачу с собой связного и трех бойцов.

Волобуев с тревогой взглянул на ротного:

— Вы нездоровы, Василий Моисеевич. Может, я пойду с группой?

Берладир сердито насупился. Верхняя губа его стала нервно подергиваться.

— К черту все болезни! Не время сейчас по койкам валяться. Какой я командир, если обстановки не знаю...

Спорить с ним было бесполезно.

Через несколько минут он натянул поверх полушубка белый маскхалат, захватил автомат, пару гранат, бинокль.

— Ну, бывай! Жди к ночи, — прибавил он с порога.

С ним пошли связной командира Алексей Павлов, солдаты Витя Певцов, Осипов и Балыбин. Погода выдалась тусклая, облачная. Под вечер разведчики по мелколесью стали незаметно подползать к Бабаям. Надо было узнать, есть ли там немцы. Рядом с деревней тянулся пологий заснеженный холм, поросший редкими молодыми дубками и березками. Шурша голыми ветками, жалобно насвистывал февральский ветер. Холм казался пустынным.

— Удрал немец. В Бабаях ни души.

Лейтенант присел на снег, сложив под себя по-турецки ноги, стал вглядываться в ту сторону холма, за которым находилась деревушка. Бойцы сделали то же.

Так прошло с полчаса.

Внезапно впереди, метрах в ста пятидесяти, между деревьями замелькали темные фигурки немецких солдат. Лейтенант прилег за пень, осмотрелся. Рассыпавшись цепью, гитлеровцы, численностью до взвода, передвигались по заснеженному холму. На белом фоне они с каждой секундой выделялись все яснее и отчетливее.