Сквозь свинцовую вьюгу
Шрифт:
Когда стемнело, группа Пшеничко опять ушла на задание. Федякин прихватил с собой чучело.
Утром привели «языка». На этот раз Пшеничко на все лады расхваливал бывшего ездового.
— Да таких лазутчиков еще поискать надо! Не парень, а золото. Подползли мы к тому месту у заграждения. Немец из всех пулеметов лупит. Жаркое дело! Помогли мы Федякину чучело к проволоке поставить и залегли в свои окопчики. Смотрю: подполз ко мне Федякин и шепчет: «Надо до рассвета подождать. Как развиднеется, увидят фашисты у проволоки своего солдата — обязательно за ним поползут». Так оно и случилось. Только рассвело, смотрим: высовываются немцы из окопов, в нашу сторону руками показывают. Для нас стало ясно: признали немцы в чучеле своего соотечественника. Вот трое вылезли на бруствер и осторожно поползли прямехонько к чучелу. Один из них, самый прыткий, обогнал всех, подполз к заграждению, проделал в нем проход ножницами. Двое за ним следом. Когда до них осталось метров десять, поставил я свой автомат на одиночный выстрел, прицелился — и обоих солдат укокошил. А прыткий, что первый полз, со страху сиганул назад, но запутался в проволоке. Тут мы выскочили из укрытия и схватили его. Вот и все.
22 февраля 1944 года, накануне годовщины Советской Армии, наши гвардейцы штурмом овладели Кривым Рогом. Разведчики шли в атаку вместе с пехотинцами, и в этом бою Федякин снова показал себя молодцом. Он первым ворвался в немецкий окоп и заколол гитлеровца. Тут его ранило: пуля попала в грудь, пробила легкое. Из медсанбата он был эвакуирован в госпиталь.
А на другой день к ребятам подошел сияющий Спивак, держа в руках свежий номер «дивизионки»:
— Здравствуйте, товарищи гвардейцы-криворожцы! Вот читайте. — Он ткнул пальцем в газетный лист. — Наша сорок восьмая отличилась при взятии Кривого Рога. В приказе Главнокомандующего ей присвоено звание: «Криворожская». Слухайте, как звучит: «Гвардейская! Криворожская!»
— Это дело надо обязательно обмыть! — воскликнул Лыков, направляясь к старшине.
Я подумал — очень правильно давать наименования воинским частям, отличившимся при освобождении больших населенных пунктов. Пройдут годы. Залечатся раны войны. Солдат бережно поднимет со дна сундучка свою старую, видавшую виды фронтовую гимнастерку и с гордостью вспомнит, как в грозное лихолетье он насмерть стоял у стен Сталинграда, освобождал Воронеж, Харьков, Кривой Рог и сотни других городов и сел, как на боевом Знамени его дивизии немеркнущей славой сияют слова: «Сталинградская, Харьковская, Криворожская...»
В Привольном у Ингульца
В марте дивизии предоставили короткую передышку. Разведрота расквартировалась в селе Привольном на берегу Ингульца. Какое поэтическое название!
На востоке, рядом с селом, прижавшись к обрывистому берегу, тихонько позванивает река, за ней щетинится дубовая роща, а все пространство к югу и западу от села, вплоть до самого горизонта, занимают безбрежные поля, ровные, без единого холмика.
Спокойствием и радушием веет от чистеньких хаток, выстроившихся вдоль широкой улицы. Было удивительно, как война пощадила этот уголок.
В Привольном к нам в роту прикомандировали солдата Михеева — общительного, добродушного, из числа тех, с которыми быстро сходишься накоротке. Он знал много разных шуток-прибауток и пересыпал ими, к великому удовольствию разведчиков, свою речь. Когда его спросили, почему не поехал в свой полк, он с усмешкой произнес:
— Мой полк тю-тю! Покуда я в госпитале отлеживался, его в Белоруссию перевели. Но я не особенно горюю. Для нашего брата разведчика везде дом.
Близился вечер. У бойцов приподнятое настроение. Они бреются, пришивают к гимнастеркам подворотнички, распевают полюбившуюся еще с Кривого Рога новую фронтовую песенку:
И когда не станет немца и в помине, И когда к любимым мы придем опять, Вспомним, как на запад шли по Украине... Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать!Андрей Лыков суконкой надраил свои ордена и теперь, любуясь в карманное зеркальце, самодовольно щурит васильковые глаза:
— Ну, чем не жених, братцы? Все в полном ажуре.
— Да еще звание какое у этого жениха! — в тон ему вторит Беспалов. — Гвардеец-криворожец! Одно плохо: лычек у тебя на погонах нет. Даже ефрейторских. — И, кивнув на каптерку, предлагает: — А что, ребята, не взять ли для такого дела у старшины сержантские погончики напрокат. Девчата страсть сержантов обожают.
Лыков искоса посмотрел на него, зажегся было этой идеей, но, вспомнив свою недавнюю перепалку со старшиной, безнадежно махнул рукой:
— А ну их к лешему! Можно и без лычек.
Вместе с Лебедевым, кудрявым статным бойцом, они, тихонько напевая, пошли в село.
В дни передышки солдаты отоспались, помылись в бане, привели в порядок обмундирование, постриглись, побрились, и сейчас любо посмотреть на них — красивые, загорелые, справные. Они отдыхают, а я все думаю об одном и том же, о своем командирском престиже. Как выдержать ту грань, которая отделяет теплое, товарищеское отношение бойца к командиру от фамильярничания и панибратства?
Вот сколько ни бьюсь, а не могу вытравить в Андрее Лыкове эту черточку. Совсем недавно подошел он ко мне, похлопал по плечу и говорит: «Ну, как дела, Петрович? Все небось о школе, об учениках своих вспоминаешь?» Что, думаю, ответить ему? Оборвать — нельзя, слишком грубо выйдет. Подумает, что я вельможа, зазнайка. «Время сейчас такое, — говорю, — что больше об автомате надо думать, Андрей, а не о чем-либо другом». Смотрю: парень покраснел, пробормотал что-то и быстро отошел. Видимо, вспомнил, как несколько дней назад я пробрал его за невычищенный автомат.
Дивный вечер опускается на землю. Солнце скрылось за дальним океаном полей. Вокруг мягко разливались синие сумерки, и лишь узкая нежно-розовая каемка нависала над темнеющей степью. Где-то вспыхнула и поплыла над селом знакомая мелодия солдатской песни:
Вспомню я пехоту, И родную роту, И тебя за то, Что дал мне закурить.Недавно из госпиталя вернулся Давыдин. Устроившись в хате, где разместились разведчики, он первым делом по-хозяйски обошел двор, починил обвалившийся плетень, сделал черенок для лопаты, чем несказанно обрадовал старушку-хозяйку.
Сидя на пороге, окруженный разведчиками, Давыдин неторопливо рассказывает:
— Лечился я далеко — в самой Казани. Вначале и попривык было. Ребятишки-татарчата цветы приносят, книжки читают. Такие забавные, шустрые пострелята. У себя в палате кино смотрели, артисты выступали. А потом надоело мне все это. Скучать стал. Лежишь, бывало, а сам все о своей роте вспоминаешь. Где, думаю, сейчас шагают ребятки? Какие города освобождают? И такая тоска на меня нападала — не выговоришь.
Несколько секунд Давыдин молчит, как бы что-то вспоминая или к чему-то прислушиваясь. Затем скуластое лицо его светится в улыбке.
— А ведь Нинка-то моя, паря, сейчас какими делами заворачивает! Пишет, что в Иркутске была. Грамоту ей там почетную выдали, как лучшей в области трактористке. Три письма получил от нее, пока в госпитале лежал... Да, славная она у меня, работящая.
Над Привольным незаметно разлеглась ночь, мартовская ночь, удивительно чистая, хрустальная. И редкие светлячки-звездочки, и полурог месяца, нависший над лиловым небосклоном, кажется, сделаны из чистейшего золота. На противоположной окраине села чуть слышно звенит девичья песня-думка.