Чтение онлайн

...И вот мы в Слопске, маленьком польском селении, разбросанном на берегу реки Нарев. Здесь Нарев впадает в Западный Буг. Скрытый в густой, разросшейся чаще чернотала, Нарев огибает селение полукругом.

В хуторе ни души. На том берегу горбятся желтые суглинистые брустверы неприятельских траншей. Проходит час, другой. Окопы кажутся безлюдными. Что за чертовщина!

— Может быть, немца там и в помине нет, — вслух рассуждает Лухачев, — а мы наблюдаем...

— Драпанул фашист! — в тон ему отзывается Рябков, маленький, юркий боец.

Вблизи окопчика, откуда мы ведем наблюдение, растет высокий кряжистый дуб. Его-то я и решил использовать под наблюдательный пункт. Взглянув на Рябкова, я подумал: «Кандидатура подходящая. Ему взобраться на дерево дело пустяковое. Легкий, проворный. Кстати, и проверю, каков он в деле» — и вслух сказал:

— Товарищ Рябков, взберитесь вон на тот дуб и ведите наблюдение.

Тот быстро поднялся из окопа и бегом пустился к дубу.

— Ползком, ползком! — шепчу я, но поздно. Немцы, видать, заметили его: рядом с дубом одна за другой грохнулись две мины. Тревожно вскрикнули ребята:

— Прихватило парня! Под самую угодил!

Пыль, смешанная с пороховым дымом, медленно растекалась по земле. Когда дым рассеялся, я приказал Лухачеву и Зиганшину осторожно подползти к дубу,узнать, что с Рябковым. Они вскоре вернулись и приволокли его на разостланной плащ-палатке. Осколком задело ему правую руку. Солдату посчастливилось: успел укрыться за стволом дуба, а то бы всего изрешетило.

И снова потекли томительные часы наблюдения. Немецкие окопы по-прежнему безмолвствуют. А у меня из головы не выходит этот неприятный случай с Рябковым. Ругаю себя: зачем послал его. Он еще зелен, новичок в военном деле. Ему нужно еще приобретать опыт, сноровку, мастерство. Ох и здорово же мы расплачиваемся на войне за все наши промахи, оплошности, недоделки! Война — суровая школа.

Незаметно спустились сумерки. Ночь обещает быть светлой. Из-за колючей лесистой кромки выкатился огромный багрово-красный диск луны, словно она только что выкупалась в кровяной купели.

В хуторок вместе с командиром роты пришли разведчики, саперы, радисты. Всего семнадцать человек. Разместились в просторном бетонированном блиндаже.

Вошел наблюдатель Воронин. Тихонько доложил:

— Все спокойно, товарищ гвардии старший лейтенант. С немецкой стороны ни ракеты, ни выстрела. Луна на закате.

С заходом луны мы начнем переправу через Нарев, покинем этот уютный погреб. С нами идет проводник — поляк. Он укажет брод. Дальше все будет зависеть от нашей смекалки, выдержки, умения.

Проходит час за часом. Скоро утро. Слышится спокойный голос командира:

— Приготовиться к выходу!

И в это же мгновение доносится резкий звук летящих мин. Где-то совсем рядом с нашим погребом стукнули два тяжелых взрыва. Третья мина угодила в погреб. Нас осыпало обломками кирпича, железа, кусками цемента. В потолке зияет огромная дыра.

В левом бедре я чувствую боль, но сгоряча не обращаю на нее внимания. Выбегаем наружу. Вокруг — кромешная тьма. Хуторок под массированным обстрелом. Взрывы следуют один за другим. То там, то сям ночную темень судорожно вспарывают багровые языки. В воздухе звенят осколки.

С кем-то втроем втиснулись в крошечную канаву. Сгибаемся в ней в три погибели. Боль в бедре становится все чувствительней. Видимо, ранило.

Гитлеровцы переносят огонь в глубину, на командный пункт стрелковой роты.

Чтобы выйти из-под обстрела, мы идем к роще. До нее не больше двухсот метров. Товарищи держат меня под руки...

Утром стало известно, что во время ночного обстрела убито четверо: два сапера, радист и разведчик из новичков. Ранило шестерых. Всех нас отправили в медсанбат. Так неудачно закончилась попытка форсировать Нарев.

Откуда мог знать противник, что в эту августовскую ночь с заходом луны русские разведчики выйдут на задание?

Скорее всего, произошло вот что. Еще днем гитлеровцы заметили в хуторке нашего Рябкова. Конечно, у них зародилась мысль, что русские здесь неспроста, вероятно, готовятся форсировать реку. Надо предотвратить вылазку. И вот брошены мины. Установлен точный прицел. Теперь остается только ждать, когда русские пойдут на задание. Ночь светлая. При луне рус-солдат не рискнет. Она зайдет только в два двадцать. Вот тогда-то по команде «Фейер» жарь из всех минометов!

Да, война заставляет думать и думать и за себя, и за противника, уметь предугадывать, какой ход сделает противник, если мы поступим так, какой ход сделает, если поступим этак...

* * *

Осень. Над головой опрокинулось холодное октябрьское небо. Льет дождь. Наша дивизия теперь в составе Третьего Белорусского фронта. Им командует прославленный генерал И. Д. Черняховский.

Начался утомительный пеший переход. Идем только ночью. Беловежская пуща. Литовские села и хутора.

Дорога в рытвинах, скользкая. Полы шинелей и сапоги забрызганы жидкой грязью. Кажется, конца не будет этим мокрым проселкам, слякоти. Ноги механически шагают, а в сонном мозгу легкие приятные видения о домашнем уюте, о весне, о солнце.

На привале Андрей Лыков, зябко кутаясь в плащ-палатку, мечтательно заговорил:

— Вот побьем фашистов, ворочусь домой и первым делом взберусь на полати. За всю войну отосплюсь. Трое суток храпака буду задавать без роздыху!

— Последнюю осень, братцы, воюем! — уверенно сказал Лыков. — А я, как вернусь в свой колхоз, обязательно женюсь. И такую девку сосватаю, чтобы всем взяла: и красотой, и характером, и чтобы первой ударницей в колхозе была. Я ведь тоже не последний человек. Гвардеец!

— Как в сказке получается, — рассмеялся Саша Тимров. — Иван-царевич и Василиса Прекрасная.

— А ты, Ахмет, как думаешь жизнь устроить? — спрашивают солдаты Зиганшина.

— Учиться пойду. Буровым мастером буду. Нефть добывать буду, — ответил Ахмет.

И снова подъем, снова ночной марш. В третьем часу ночи солдатские колонны свернули на шоссе. Кто-то торжественно произнес:

— Сейчас вступим на территорию фашистской Германии!

Необычайное волнение охватило каждого из нас. Какова она, неметчина, откуда три с лишним года назад ринулись на нас гитлеровские орды, неся с собой смерть и разорение? Что это за земля, взрастившая разбойников, убийц и громил?

Сейчас, в предутренние часы, все вокруг кажется особенно зловещим. Осторожно переходим неглубокий кювет. На другой стороне его, рядом с обочиной дороги, виден фанерный щит. На нем белилами выведено: «Вот она, проклятая Германия!»

Да, проклятая миллионами людей всего земного шара, миллионами матерей, вдов и сирот.

Безмолвные, проходят бойцы. Суровы и сосредоточенны их лица. Каждый на секунду задерживает свой взгляд на этой короткой надписи.

Идем по шоссе, обсаженному со всех сторон тополями. Кроны наверху переплелись, образовали над головой арку. Под ногами шуршит опавшая листва.