Чтение онлайн

Мавна представила, как увидела бы Раско таким же грязным, оборванным, с жадным блеском в глазах. Если бы он вернулся домой, матери и в голову не пришло бы ничего дурного. Впустила бы в дом, а дальше? Пришли бы чародеи и упросили отдать его им? А потом убили бы и оставили вот так лежать в чистом поле? Но скорее всего, упыри нагрянули бы первыми.

– Может, похоронить хоть? – спросила Мавна, не обращаясь ни к кому конкретно.

Желна обернулась.

– Что ты, девка, говоришь? Земля не принимает упырей. Сам истлеет к утру.

– А если болотник другое тело найдёт?

Хмыкнув, Желна крутанула в руке серп, который продолжал мерцать алым, но уже тускло, как последний всполох вечерней зари.

– Не найдёт. Искра убивает сам их дух. Нет больше ни болотника, ни упыря, в которого превращался, ни старика, которого он избрал своим жилищем. Никого из них нет. А сердца я Матушке покажу, если от них что-то останется.

– Ты так говоришь, – подал голос Смородник, – будто уже не единожды встречала таких, похожих на людей.

Желна тихо рассмеялась:

– Я бы подумала, что ты ревнуешь. Встречала, и уж почаще, чем ты.

Едва договорив, Желна вскинула руку, призывая к тишине. Наверное, упыри тоже чуяли чародеев, больше не выли. Поле погрузилось в зловещую тишину, даже птицы умолкли.

– Хмель, Вайда, пошлите снопы, – шепнула Желна.

Чародеи прислонили ладони к груди, подержали недолго, а потом резким движением выбросили руки вперёд. От тел в воздух взвились густые снопы искр и полетели вперёд, рассеиваясь вокруг. Желна сделала то же самое, но её сноп был мощнее остальных и летел стремительным плотным потоком.

Мавне показалось, что сумка стала тяжелее. Сунув ладонь, она дотронулась пальцами до шкурки: та нагрелась, словно полежала на печи.

Желна остановила отряд и вновь прислушалась. Искры разлетелись по полю, завихрились у земли и устремились в перелески. Скоро послышались визги – не жуткие, а испуганные. На дорогу высыпали несколько упырей – Мавна от страха не сумела сосчитать, было их больше шести или нет.

– Бей! – выкрикнула Желна и зарядила своё странное оружие огнями. Один за другим огни полетели в упырей. Чародеи вскинули луки и, быстро осенив стрелы искрой, выстрелили.

Первый упырь, которого настиг огонь, завизжал, перекувыркнулся через голову и замер, распластавшись по земле. Его тело резко почернело, сморщилось, стало меньше размером. Следом за первым упали другие упыри. Последний метался по полю дольше всех, будто ослеп или перестал понимать, где верх, где низ, но Желна зарядила лук снова, и спустя миг последний упырь упал замертво.

Мавна поняла, что её сердце колотится как бешеное.

– Всегда бы так удачно, – буркнула Желна, убирая оружие. – Все молодцы. Едем дальше, вдруг в кустах ещё кто засел?

Кладбище за оградой было совсем маленьким, будто никак не хотело разрастаться вширь. Конечно, деревня стояла у реки многие годы, и умирали тут не так уж редко, но кого-то вовсе не хоронили, а иных ушедших и не находили – тех, кого забрали болота или река. Могилы теснились одна на другой, и кое-где вовсе не оставалось проходов между рядами.

На кладбищенской оградке – низкой и далеко не так хорошо защищающей, как ограда вокруг деревни, – устроились сороки. Илар не гнал их: пускай клюют яблоки, сладости и булки, оставленные в подношение.

Мать умерла тихо. Не проснулась наутро после обхода, и всё. Лежала в своей постели маленькая, пергаментно-бледная, но лицо её было таким спокойным и безмятежным, что Илар утешал себя: теперь ей легче. Теперь она не переживает о детях и не слышит зова Раско. Быть может, они даже вместе. И оба счастливы.

Днём вернулся отец, и Илар встретил его у самых деревенских ворот.

Они сходили в церковь, где духовник отправил письмо могильщику в Сырой Ольшак.

Дома до самых похорон было тихо-тихо, холодно-холодно, и Илар даже растопил печь.

Мать давно не занималась домом, да и не говорила толком, но с её уходом будто бы погасла последняя лучина, треснуло последнее окошко, и в избу хлынул серый туман. Он залегал по углам, пропитывал простыни, попадал в чугунки и миски, проникал с дыханием в лёгкие, чтобы выстудить и обездвижить нутро.

Пока ждали могильщика и чтеца, Илар старался ещё больше времени проводить в пекарской, поставив Айну торговать, но дверь запер изнутри, чтобы никто ему не мешал, даже Купава со своими крынками. Чем занимался отец, он не знал: они почти перестали говорить после ухода Мавны.

Мавна…

Илар вынул изо рта травинку и кинул на кладбищенскую землю. Как сказать ей про мать? Куда слать письмо? Ждать, что сестра сама вернётся? А вдруг правда Раско приведёт… Как сказать им двоим, что мамы больше нет? Не дождалась. Быть может, совсем немного.

Он похлопал себя по бокам, проверяя, не найдётся ли где бумаги. Знал же, что не найдётся, но всё равно. Да и писать было некуда. Не болотному же царю, в самом деле.

Илар хотел вспомнить лицо Мавны таким, каким оно было до ухода из деревни, но воспоминания словно заволокло туманом – тем самым, который запустил свои стылые пальцы в дом, да так там и остался непрошеным хозяином. Вместо этого вспоминалась прошлая Мавна, круглощёкая, смешливая, с озорными искорками в глазах. И солнце будто бы золотило её сзади: да разве когда-то над Сонными Топями светило такое яркое солнце? Илар встряхнул головой, взъерошил волосы. Какой вздор. Не было такого. Зачем разум подшучивает над ним, рисует прошлое ярче, чем оно было на самом деле?

Он сидел на кладбище так долго, что от холодной земли заныла спина. Могильщик привёз с собой камень, на котором выбил имя и годы – в иных деревнях на могилах ставили деревянные столбы, но тут дереву долго не продержаться, сгнило бы, пришлось бы менять. Сейчас камень нельзя было разглядеть, весь покрыли подношениями. Прошлогодние лежалые яблоки, травяные и цветочные венки, кульки орехов и сладостей, но больше всего свежего сладкого хлеба с сушёными ягодами. Илар сам его пёк, до изнеможения избивая тесто в деревянных корытах. Удар – за Раско, удар – за сбежавшую Мавну, удар – за озлобившегося отца, удар – за их бедную маму, удар – за ухмылку Лыка. Будто тесто одно было во всём виновато.

Купаву за эти дни он видел лишь на похоронах. Подошла, хотела что-то сказать, и нос у неё был красный, а глаза – мокрые, но Илар покачал головой и молча отмахнулся. Не до неё. И сказать-то ей нечего. Станет сочувствовать, а не спросит, нужно ли ему её сочувствие? Нужно ли видеть жалость в её глазах? Нет уж. Лучше один посидит.

Сорока спрыгнула с оградки и принялась клевать сладкую булку. Зыркнула умным чёрным глазом, набила крошками клюв и перелетела на ветку. К ней подскочила вторая сорока, и со стрёкотом попыталась отнять добычу. Илар цокнул языком. От птичьего гвалта болела голова, каждый звук впивался в висок занозой.