Чтение онлайн

День открытия фестиваля выдался жаркий. Наши места были на Восточной трибуне, то есть на самом солнцепеке. Хорошо, что мама Саши уговорила меня прихватить с собой на стадион белую кепочку Леонида Александровича, а не то бы я испекся от полуденного зноя. Открытие было назначено на 12 часов, но вот стрелки часов на Северной трибуне показали 10 минут первого… 15… 20, а на стадионе ничего не происходило. Публика начала волноваться. В правительственной ложе, как раз напротив нас, кресла тоже были пусты, и это говорило об одном: что-то случилось. Но что? Наконец в половине первого диктор бодрым голосом возвестил, что колонна автомобилей с делегатами фестиваля из-за огромного скопления людей, вышедших на улицы, чтобы приветствовать молодежь всего мира, движется по Москве с черепашьей скоростью. Изнывая от невыносимой жары, нам пришлось прождать сверх срока еще часа два с половиной, прежде чем в правительственной ложе появился Хрущев со своими соратниками, что означало: кортеж автомобилей прибыл к месту назначения. Кремлевские куранты пробили 12 раз, что в половине третьего звучало достаточно оригинально, но так было написано в сценарии открытия, и отменять утвержденный на самом «верху» порядок никто не посмел. Грянул марш, и парад начался!..

Признаюсь, вернувшись в Ригу, я рассказывал ребятам в школе, какая это была грандиозная церемония! И все смотрели на меня, восхищаясь и завидуя, а я был горд сознанием того, что стал участником такого события. На самом же деле мозги мои от долгого сидения под палящим солнцем настолько расплавились, что мной владело только одно желание: лишь бы все это поскорее закончилось.

Учебный 1957/58 год прошел под знаком бескомпромиссной борьбы за мое светлое и независимое будущее. У мамы было два главных аргумента против того, чтобы я стал артистом. Первый: «Тебя не примут в театральный вуз. Ты сам говорил, какой там страшный конкурс». Конкурс действительно был огромный: свыше ста человек на место. И я имел глупость рассказать об этом своей маме. Но ведь Женя Солдатова безо всякого блата поступила в Школу-студию МХАТ с первой попытки и стала для меня не только живым примером творческой отваги, но и главным доводом в пользу того, что «не боги горшки обжигают». Второй мамин аргумент: «Артист – это не профессия, способная обеспечить безбедное будущее. Сначала получи нормальное человеческое образование, а потом становись кем угодно. Даже артистом».

Так с переменным успехом мы воевали вплоть до Нового года, но, несмотря на неутихающие сражения, я продолжал потихоньку, исподволь готовиться к поступлению в театральный институт. Прежде всего надо было подобрать подходящий репертуар для чтения на приемных экзаменах, а это дело очень непростое. На мое счастье в конце января Женя Солдатова приехала домой на зимние каникулы и занялась моими проблемами. Поскольку она целый семестр проучилась в лучшей театральной школе на планете, она стала в моих глазах безоговорочным авторитетом. Именно Женя посоветовала мне читать отрывок из повести Ф.М. Достоевского «Игрок» и стихотворение А. Блока «Превратила все в шутку сначала…». Я ее послушался, и в результате именно эти два названия сослужили мне добрую службу: благодаря им я поступил в Школу-студию МХАТ. Но главное, за что я бесконечно благодарен Жене, – она сумела уговорить Веру Антоновну дать сыну пусть маленький, но все-таки шанс: «Пусть Сережа в дни весенних каникул приедет в Москву, а я устрою ему прослушивание у педагогов Школы-студии. Если они скажут, что ему не стоит поступать на актерский факультет, вопрос отпадет сам собой». И, что самое удивительное, на маму этот довод подействовал.

Кроме того, я получил солидную поддержку от отца. Глеб Сергеевич убедил Веру Антоновну, что, со своей стороны, тоже организует для меня прослушивания у знаменитых московских артистов. И мама сдалась!.. 24 марта 1958 года я сел в поезд и отправился на недельку в Москву, где должна была решиться моя судьба.

Тетя Саша, как я уже говорил, имела знакомства в театральном мире, поскольку в сороковых годах работала приемщицей заказов в ателье ВТО. По просьбе отца она позвонила Алле Константиновне Тарасовой и упросила ее прослушать племянника. Та великодушно согласилась. Поэтому буквально на следующий день после моего приезда мы втроем – тетушка, отец и я – отправились в знаменитый серый дом на улице Немировича-Данченко. Это был один из первых жилищных кооперативов, его построили сразу после войны и заселили творческой интеллигенцией, большей частью артистами МХАТа. Сейчас он сплошь увешан мемориальными досками, но в 58-м году все знаменитости были еще живы, и среди них отнюдь не последнее место занимала великая Тарасова.

Глеб Сергеевич всегда отличался особой пунктуальностью, поэтому на место мы прибыли за пятнадцать минут до назначенного срока, три раза прошлись по переулку вверх-вниз и в дверь квартиры на четвертом этаже позвонили с пятиминутным опозданием. Нам открыла пожилая женщина в платке, из-под которого выбивались жиденькие прядки волос, а на фасаде ее совсем не идеальной фигуры красовался яркий фартук, на котором пышно цвели розы. Было заметно, что цветастый фартук давно нуждается в том, чтобы его выстирали… «Они отдыхают, – неприветливо пробормотала домработница. – Погодите, сейчас выйдут». И мы, раздевшись, еще минут пятнадцать простояли в прихожей, ожидая хозяйку дома. От нечего делать я почему-то принялся разглядывать голубую генеральскую шинель мужа Тарасовой, рядом с которой висело мое пальтишко. Отец тоже был генералом, но сукно на его шинели почему-то выглядело серым, в то время как на этой оно явно отливало голубизной. Может, оттого, что муж Аллы Константиновны служил в авиации?.. Кто знает…

Наконец одна из многочисленных дверей, выходивших в коридор, открылась, и к нам в прихожую выплыла… царица. Иного сравнения я подобрать не могу. На ней был роскошный фиолетовый халат (тетя Саша позже объяснила нам с отцом – «панбархатный»), в ушах сверкали бриллиантовые сережки, в глубоком вырезе на груди в такт дыханию великой актрисы поднимался и опускался кулон на золотой цепочке, тоже украшенный каким-то драгоценным камнем. На ногах – шерстяные носки домашней вязки и шлепанцы без задника. Несочетаемость украшений с халатом и особенно шерстяными носками была вопиющей, но тогда я об этом не думал. Передо мной стояла живая легенда советской сцены, актриса, в которую была безумно влюблена моя мама. Легенда царственно кивнула мне и тете Саше, протянула отцу руку, которую тот галантно поцеловал, и повела нас в гостиную.

Там хозяйка села на диванчик, обитый гобеленовой тканью, возле которого стоял торшер под розовым абажуром с белыми кистями, а нас рассадила напротив на стулья. И Глеб Сергеевич, и Александра Сергеевна сидели, как послушные первоклашки, сложив руки на коленях, и мучились. Сиденья у стульев оказались очень неудобными: пружинное нутро каждого из них страшно горбатилось и ни за что не хотело принимать форму задней части наших тел. Получалось, сидишь на бугре и все время сползаешь с него то в одну, то в другую сторону. Никогда прежде не думал, что мебель способна на такую подлость. Самое сильное впечатление на меня произвел торшер: бронзовая наяда в вытянутой руке держала обыкновенный электрический патрон, в который была вкручена обыкновенная электрическая лампочка, но ее изящное обнаженное тело было прекрасно!.. И так резко контрастировало с пышной роскошью помпезной обстановки генеральского дома.

Как и что я читал, не помню. То и дело глядел на шерстяные носки Тарасовой и на голый торс бронзовой наяды. Судя по всему, чтение мое было ужасающим, актерское дарование Сережи Десницкого в этот вечер сладко почивало! Ни отрывок прозы, ни стихотворение Алла Константиновна не дала мне дочитать до конца. Единственное, что она прослушала целиком, – это басню. Вероятно, знала: басни длинными не бывают. А когда я наконец закончил: «Ай, моська, знать, она сильна, что лает на слона», прочитала нам всем краткую лекцию о том, что актерская профессия дается не каждому, что для этого надо иметь не просто способности, но талант, и что вообще молодой человек должен в жизни выбрать тот путь, который способен осилить. Короче, Сережа, послушайся маму и займись своим делом, то есть учи или лечи. Одним словом, не годишься ты в артисты, хоть тресни!..

Для меня это означало одно – конец! Рухнули мечты, разбились все надежды.

«Не переживай, – успокаивал меня отец, когда мы вышли на улицу. – Завтра тебя послушает Астангов, и, может статься, его приговор не будет таким суровым».

Следующим вечером мы с папой поехали к нему. Михаил Федорович жил на Ленинском проспекте, как раз напротив Академии наук. На метро мы доехали до «Октябрьской» и, поскольку времени до назначенного часа у нас было много, пошли пешком по вечерней Москве. О чем говорили, не помню, но настроение у меня было боевое. После приговора Тарасовой я страшно разозлился. Не на нее, на себя, конечно! Ночь почти не спал, все ворочался с боку на бок и думал, думал, думал… «Зачем, вместо того чтобы готовиться к предстоящему прослушиванию, я забивал свою голову разной ерундой?! Почему меня волновали шерстяные носки на ногах великой актрисы? Какое мое собачье дело, свежий маникюр на ее руках или прошлогодний?» И в полудреме, которая изредка наваливалась на меня, я видел обнаженную наяду с лампочкой в поднятой руке, и она издевательски смеялась надо мной, а горбатые стулья, вторя ей, исполняли какой-то немыслимый танец… Проснулся злее вчерашнего и дал себе слово: больше такое не повторится!.. Кроме того, я дозвонился до Жени Солдатовой, и она дала мне рекомендацию, с какого отрывка начинать, что читать далее и как эффектно закончить программу. Одним словом, на этот раз я был вооружен гораздо основательней.

На дверь квартиры (к сожалению, я забыл ее номер) была привинчена бронзовая табличка. От времени она слегка позеленела, но мы смогли прочитать: «Ружников М.Ф.». Вот те раз! И, если бы не инициалы, можно было подумать, что мы ошиблись адресом. Ни папа, ни тем более я не знали, что «Астангов» – это актерский псевдоним.

Я нажал кнопку звонка. Почему-то мне казалось, что я с большим основанием смогу рассчитывать на успех, если позвоню сам. Что делать! Актеры – суеверный народ, и я не исключение. Дверь нам открыла не домработница, не хозяин дома, а его жена – Алла Владимировна. Весьма привлекательная блондинка до сорока, приветливо улыбнувшись, извинилась и сказала, что у Михаила Федоровича концерт, он немного задерживается, но будет буквально через несколько минут. Как эта встреча была не похожа на ту, что нам довелось пережить днем раньше. Ждать в прихожей и разглядывать одежду на вешалке мне не пришлось, потому что очаровательная хозяйка тут же провела нас в столовую, усадила за овальный стол и предложила чай с вареньем. Мы с папой дружно отказались. Согласитесь, пить чай в ожидании хозяина и таким образом готовиться к предстоящему экзамену по меньшей мере странно. Алла Владимировна села напротив, достала из непрезентабельной серой пачки под названием «Север» короткую папироску и закурила. Выпуская дым в потолок, она стала расспрашивать меня о школе, о моих увлечениях и, главное, почему мама против того, чтобы я стал артистом. И это были не настырные расспросы любопытной кухарки, а дружеский разговор давно знакомых людей. Я начал рассказывать и сам не заметил, как напряжение, сковавшее всего меня, потихоньку стало ослабевать, а к приходу Михаила Федоровича растаяло совершенно.

Он не пришел, а прибежал, запыхавшись, как после быстрого бега. Красивый, элегантный, с атласными лацканами на черном пиджаке и с черным галстуком-бабочкой, прямо с порога стал оправдывать свое опоздание тем, что ему пришлось пропустить вперед Ивана Семеновича Козловского, который торопился на следующий концерт, а выйдя из ЦДРИ, долго не мог поймать такси. Концерт… ЦДРИ… Козловский… От этих фантастических слов у меня сладко закружилась голова, но я вовремя спохватился и дал себе команду нюни не распускать. Папа принялся успокаивать Михаила Федоровича и убеждать, что с Аллой Владимировной нам было отнюдь не скучно и что прождали мы его совсем недолго. Я хранил молчание и готовился к предстоящему испытанию так, как, наверное, парашютист к первому прыжку. Еще раз извинившись, он что-то тихо сказал жене на ходу и скрылся в другой комнате. Она тоже извинилась и тоже вышла, оставив нас в столовой одних. Хозяева этого дома все время перед нами извинялись!.. Чудеса, да и только!.. А ведь наш сегодняшний хозяин был тоже народным артистом СССР, как и вчерашняя… Ну да ладно, оставим гордую женщину в покое.