Чтение онлайн

Я решилась сообщить отцу о своей беременности. А он, как назло, все никак не возвращался домой. Казалось бы, мне следовало нервничать и бояться. Но объявить такую новость маме или Дедушке Пелтону было бы гораздо сложнее, хотя рано или поздно это все равно придется сделать.

Отец же просто долго молчал. Потом, не спрашивая ни о чем — кто отец ребенка и прочее, — подошел и обнял меня. Я разревелась.

— Тшш. Все в порядке, Энджи. Все будет хорошо, обещаю.

Он обнимал меня, гладил по голове, немного неуклюже и совсем не так, как я представляла раньше, убегая из родного дома. Он не отпускал меня, пока из меня не вытекла, казалось, вся жидкость. После чего принес стакан воды и вновь обнял. Я жадно пила воду и столь же жадно впитывала его объятия.

— Все нормально, Энджи, — произнес он наконец. — У тебя вся жизнь впереди. Мы что-нибудь придумаем. А пока отдохни.

Он уложил меня на диван, заботливо подоткнул одеяло. Я ощущала себя такой беззащитной, маленькой и, как ребенок, которого он никогда не знал, виновато спросила:

— Ты сердишься?

— Что ты, Энджи, нет. Это просто ошибка. Я люблю тебя, и я с тобой.

И я прикрыла глаза, успокоенная и счастливая.

Несколько минут спустя я услышала, как он говорит по телефону. С Конни. Рассказывал ей обо всем. И я мгновенно пришла в ярость. Он вернулся, взял меня за руку; сочувственно глядя в глаза, проговорил:

— Дорогая, Конни все устроит.

— Конни?..

Он кивнул:

— Она записала тебя на прием, прямо сейчас.

— На прием?

— На аборт. — Папа стиснул мою руку. — Я буду рядом с тобой.

— Аборт? — Рука безвольно обмякла.

— Все будет хорошо, обещаю. Это несложная операция. — Он коротко прижал меня к груди, глянул на часы: — Мне нужно забрать Кори и Мишель с их занятий. Я скоро вернусь, Энджи, и мы еще поговорим об этом. Но ни о чем не беспокойся, ладно?

Я окаменела, не произнеся ни слова. Слышала, как звякнули ключи, хлопнула входная дверь, взревел, постепенно затихая, двигатель автомобиля. А я все пыталась глубоко дышать, чтобы успокоиться. Не помогало. Я спрыгнула с дивана, бросилась вслед отцу, но он уже уехал. Едва вошла обратно в дом, зазвонил телефон. Мама.

— Энджи? Детка, возвращайся домой!

— Что случилось, мам?

— Папа… твой дедушка… У него случился сердечный приступ. Я… пыталась делать массаж сердца, но ничего не помогло. Он умер до приезда «скорой помощи», и они тоже не смогли его реанимировать. Ты приедешь, Энджи? Приедешь, правда?

Я сказала, что приеду, и повесила трубку. И зарыдала. Зажатая между жизнью и смертью — и смерти будет больше, если согласиться на то, что предложил отец, — я не представляла, что делать. Я бросилась к Дине, а в голове все время звучал голос дедушки. Он был таким замечательным, и вот его больше нет, а я была для него сущим наказанием. Представляю, что бы он сказал про папину идею насчет аборта. Страшный грех, покрывающий грех. Вместо искупления.

Дверь открыла Саба, дочь Дины.

— Мама дома?

— Да.

Я ринулась в дом, но Саба успела крикнуть мне вслед:

— Она молится.

— Молится? — притормозила я.

— В своей комнате. Она скоро закончит. Ты можешь подождать в гостиной.

Я уже стояла на пороге гостиной, дверь в комнату Дины, в дальнем конце коридора, была открыта. Дина, с головы до ног закутанная в белое покрывало, стояла на маленьком коврике. Она поклонилась, выпрямилась, прижала ладони к ушам, затем склонилась всем телом, коснулась лбом пола, при этом губы ее все время шевелились. Я никогда прежде не видела такой молитвы и не могла отвести глаз. Она — моя подруга, мать Садига, бабушка той жизни, что существует отныне во мне, и она же — совершенно иная, с чуждыми мне привычками и правилами. Я подумала о дедушке — как бы он воспринял Дину. Наверное, как заблудшую душу, которая должна быть спасена, раз таким причудливым образом она молится неправильному Богу, совсем не тому, к которому я только что вернулась.

Через несколько минут Дина закончила. Сложила коврик, выпрямилась и, обернувшись, заметила меня. Выходя из комнаты, она развязывала белое одеяние, все еще скрывавшее ее фигуру, и улыбалась как ни в чем не бывало.

— Анжела! — обрадовалась она, но, подойдя ближе, разглядела мое лицо. — Анжела, все в порядке?

Поколебавшись всего мгновение, я кивнула:

— Все нормально. Простите, я не знала, что вы заняты.

— Ничего страшного, я уже закончила. Хочешь, приготовлю чай?

— Нет, спасибо. Я… мне пора.

— Анжела, точно все нормально? — нахмурилась Дина. — Ты выглядишь… расстроенной. Что-то произошло?

Что я могла сказать? Я сгорала от стыда. Она была так добра ко мне — эта женщина с ее странной неправильной верой. А мне недостает всего, что требует моя вера. Я занималась сексом с ее сыном, который младше меня и все еще учится в школе. Я ношу его ребенка. Мой дед умер. Нет таких слов, чтобы выразить все, что я чувствовала. Наверняка я знала только одно — нужно возвращаться домой. Папа и Конни с их кровожадно-смертоносными планами аборта; Дина с ее чужими богами и странными молитвами — все эти люди мне чужие, они не вписываются в мой мир. Я должна найти путь обратно, вернуться. Начисто стереть все с доски и начать заново.

— Все хорошо, — твердо проговорила я. — Спасибо. — И, уже выбегая на улицу, бросила через плечо: — Пока.

Я влетела в отцовский дом, схватила сумку, начала заталкивать туда свои вещи. Я рыдала вслух, не заметив, что в доме кто-то есть.

Шаги. Невнятное бормотание.

— Ты в порядке?

Джейк. Джейк Марч, мастер на все руки. Унять слезы я все равно не могла, поэтому заорала во весь голос:

— Нет! Нет, я не в порядке! Мой дед умер. Мне нужно сваливать отсюда! Я должна вернуться домой! Но я не могу! Я беременна! У меня будет ребенок! И мне некуда идти!

Джейк тихо вошел в комнату и обнял меня — гораздо более ловким и привычным движением, чем это делал мой отец.

Домой я вернулась замужней женщиной. Объятия, поцелуи, суета. Когда мы наконец остались наедине, мама, все еще не пришедшая в себя от потрясения, осторожно начала:

— Энджи, я говорила с твоим отцом. Этот ребенок, он не от Джейка.

Фраза прозвучала совсем не вопросительно, и я не стала отвечать.

— Ты вышла за простого работягу, Энджи. И он гораздо старше тебя, — продолжала мама. Она его почти не видела, но уже невзлюбила, это очевидно. — Ты сказала ему правду?

— Он знает.

— А Что ты скажешь ребенку когда он вырастет?

— Мне не нужно будет ничего говорить. У ребенка будет отец, и ему — или ей — не придется ни о чем спрашивать.

— А настоящий отец? Кто он, Энджи? Тебе не кажется, что он имеет право знать?

— Никто. Никого нет, кроме Джейка, — отрезала я, и, произнося это, желая этого, стремясь к этому и прожив жизнь именно так, я превратила слова в реальность. По крайней мере, до того момента, как пришла Джо со своим вопросом о цвете глаз, — вот этого я не учла, никогда об этом не задумывалась, хотя закончила школу и даже получила диплом колледжа.

Когда дети появились на свет — Джо выбралась первой, крупная и крепкая; Крис на полчаса позже, такой крошечный, что врачи беспокоились, выживет ли; даже в младенчестве он был хрупким, но волевым, — Джейк был рядом, молился и держал меня за руку.

Мы оба боготворили своих детей. Джо, сильная и ловкая, но осторожная и осмотрительная, начала ходить только в пятнадцать месяцев. Но зато она ни разу не упала. Не то что Крис, слабенький и уязвимый. Он всегда первым цеплял любую инфекцию, болел тяжелее остальных, выздоравливал последним, а встал и пошел уже в девять месяцев, еще не чувствуя равновесия, бесконечно падая и поднимаясь, не понимая, как сделать следующий шаг. Собственную физическую слабость, с которой вошел в этот мир, он сумел преодолеть исключительно благодаря несгибаемой воле и уже в школе стал футбольной звездой.