Чтение онлайн

Дэн требовал взаимных обязательств, но моя работа не позволяла строить какие-либо планы. Непонятно, как я вообще так долго продержалась. Уф, хорошо, что все закончилось. Я откусила от батончика, хлебнула чаю, а мысли по-прежнему блуждали вокруг событий минувшей операции.

Когда разведывательная служба «Артемида», частная оборонная структура, на которую я работала, пригласила меня по рекомендации профессора Кроули, я думала, что вместе со славными парнями буду ловить террористов, убивающих мирных американцев. Буду помогать в расследованиях и допросах, и плохие парни никогда больше не нападут на нас. Я не знала тогда того, что знаю сейчас: граница между добром и злом слишком размыта. Гораздо более отчетлива иная граница — между мы и они. Да, мы вынуждены были делать то, что делали. Но в душе моей было нечто такое, что дезориентировало и затрудняло роль, которую я вызвалась играть, мешало сохранять отстраненность — от того, что я видела, частью чего стала.

Я видела этих людей ’ — в капюшонах или с завязанными глазами; наблюдала, как вздрагивают они от клацанья ножниц, вспарывающих их одежду, пока им в уши не втыкали заглушки. Людей, лишенных зрения и слуха. Избитых, закованных в кандалы и цепи. Накачанных транквилизаторами — через прямую кишку. Страдающих недержанием.

Я видела такое всего несколько раз. В процессе «первоначальной подготовки» мне приходилось участвовать лишь в случае крайней необходимости. Оглушительная музыка, бесконечные приказы встать, сесть, ухватиться за решетку камеры. Боль и унижение не нуждаются в переводе. Иногда задание группы состояло в том, чтобы схватить людей на улице, доставить их в тюрьму в отдаленной стране, где они никогда не бывали и которой никогда не увидят. В другой раз нужно было только перевезти заключенного. Забрать его из одного круга ада и переместить в следующий. Часто, слишком часто объект бывал слом лен еще до того, как попадал в наши руки. Но порой я становилась свидетельницей процесса: на моих глазах человек терял способность сопротивляться. Однажды мы забирали арестанта из места, куда сами же доставили его несколько недель назад. Это был совершенно другой человек. И разница — ментальная и физическая — оказалась ужасной. Члены группы фотографировали — они всегда фотографируют. Увидев следы на его теле, я содрогнулась. Порезы и ожоги.

Не на такую работу я подписывалась. В начале моего последнего семестра в чикагском колледже профессор Даннетт, преподаватель урду, пригласил меня к себе.

— Интервью с теми агентами, которое устроил Кроули, — вы приняли предложение, Джо?

— Да. — Я удивилась, что он в курсе дела.

Он помолчал, задумчиво опустив подбородок в сложенные ладони.

— Не уверен, что эта работа подходит вам, Джо.

— Но… я просто хочу быть полезной своей стране. Чем могу.

— Вам объяснили, чем именно придется заниматься?

— Я буду работать переводчиком, — кивнула я. — По контракту с правительством. Им действительно не хватает людей. Во всех сферах. А я владею двумя редкими языками.

— Но что именно вы будете переводить? Прямо на поле боя?

— Нет. Разведывательная деятельность. Сейчас они проверяют мое прошлое. Для получения допуска к секретной работе. Это займет не меньше полугода, так что к работе я смогу приступить после получения диплома.

Мне не терпелось начать, и в эти последние месяцы я намеревалась втиснуть все, что еще не успела доделать.

— Разведывательная деятельность? То есть бумажная работа? Переписка? Или… непосредственные контакты?

Я пожала плечами.

— Вы ведь не собирались заниматься ничем подобным, Джо. Я помню, какие курсы вы изучали, и полагал, что в ваших планах — миссионерская деятельность.

— Именно так. Вот только миссия отныне изменилась.

Все менялось, и я тоже. Я понимала, что в этом грандиозном карточном пасьянсе я — никто. Всего лишь переводчик. Словарь в облике человека. Так я убеждала себя в самом начале, пытаясь избавиться от чувства ответственности за то, в чем принимала участие. Но закавыка в человеческой составляющей. Словарь в облике человека.

Мне не пришлось работать ни в одном из знаменитых мест — Гуантанамо, Баграм или Абу-Грейб. Моя деятельность проходила в тени. Сначала в тюремных камерах Пакистана. Иногда — в номере отеля. Разные страны, разные места — секретные явки. Названия некоторых из них уже начали появляться в газетах. Африка, Азия, Восточная Европа, прекрасные острова в Индийском океане.

В Пакистане я бывала не единожды. Чаще на севере, но и в Карачи тоже. Всякий раз, приземляясь в родном городе Садига, я вспоминала о нем. Глядя в иллюминатор на огни Карачи, я думала, не здесь ли он сейчас. По пути из аэропорта на секретную квартиру и обратно я разглядывала город сквозь тонированное стекло, как женщина сквозь покрывало паранджи, — урывками, частями, всегда в спешке, обычно в рассветные часы. Не знаю, смогу ли когда-нибудь увидеть то же самое при дневном свете.

Языковые навыки мои использовались довольно узко: я задавала вопросы, раз за разом, одни и те же. Переводить такие же одинаковые ответы и заявления не составляло труда. «Я не виновен. Нет! Это неправда. Это ложь. Кто вам это сказал? Я не знаю. Не понимаю, о чем вы говорите. Я не террорист. Я не плохой человек. Я хороший человек». Рыдания и крики я переводить не умела. Да и нужды в этом не было.

Откуда я могла знать? Плач и мольбы звучат одинаково, говорит человек правду или лжет. Люди, с которыми я работала, тоже не могли различить истину и ложь. Но думали, что могут. Они полагали, что боль и смятение отфильтруют правду. И щедро предлагали то и другое. Вместе с угрозами. Напоминая о детях, женах, родственниках, оставшихся на свободе.

Однажды я участвовала в допросе двух маленьких мальчиков. Шести и восьми лет. Отец их был крупной добычей. Задание состояло в том, чтобы получить от детей сведения, которые помогут убедить их отца, что они у нас и их жизнь в опасности. Их мать мы тоже задержали. Я изо всех сил старалась понять мальчишек и чтобы они поняли меня, но я не привыкла разговаривать с детьми. Никогда не забуду ужас на их лицах.

Когда мы закончили, дежурный офицер, посмотрев на меня, сказал:

— Не поддавайтесь очарованию этих наивных детских глазенок. Их отец — убийца и чудовище. А они — будущие убийцы. И не стоят слез, которые вот-вот прольются Из ваших девичьих глаз.

Я растерянно поднесла ладони к лицу. Надо же, а я и не заметила. Настолько была сосредоточена на выполнении задания — окаменела и застыла, полностью отстранившись от источника собственных слез.

На самом первом задании мои сослуживцы — правительственные чиновники, не военные — припомнили старую шутку: «Если мы расскажем тебе, на кого работаем, нам придется тебя убить», как будто и так не было понятно. Накануне вечером, в барселонском отеле, руководитель группы забросал меня советами:

— Не покупайся на все то дерьмо, которым они будут тебя пичкать. Они будут рыдать, орать, что ни в чем не виноваты. Взрослые мужики. Будут рыдать и вытирать сопли. Будь к этому готова. Они будут рассказывать душераздирающие истории. Про то, какую чудовищную ошибку мы совершаем. Помни, это не твоя забота. Твое дело — переводить. Объяснить им то, что мы велим сказать. И пересказать нам их ответ.

Остальные кивали, прикладываясь к стаканам с выпивкой. Я, широко раскрыв глаза, потягивала свою кока-колу и пыталась подготовиться. Утром за завтраком я предложила помолиться за успех нашей миссии. Парни дружно кивнули в знак одобрения. Я прикрыла глаза, склонила голову и заговорила:

— Господи, мы просим Тебя не оставлять нас, сопровождать в нашем задании, позволить нашим рукам стать Твоими руками, нашим словам — Твоими словами, свершить свой труд в согласии с Твоей волей. Во имя Иисуса, аминь.

«Аминь», — отозвались остальные. Здоровенные крепкие парни, не дураки выпить, перемежающие речь матом, доверились мне, вслушивались в мой дрожащий, напуганный, что-же-будет-дальше голос. После того первого задания я, глядя на них, вспоминала, на что способны эти люди. И сожалела о совместной молитве с ними. Но перед следующим заданием меня вновь попросили о молитве, а потом еще и еще. И я соглашалась, всякий раз не уверенная, что поступаю правильно.