Чтение онлайн

— У нас сложное положение, мы слишком далеко зашли, — Марин умолкает, стараясь подобрать нужные слова. — Мы женаты уже давно. Я не готова отказаться от нашего брака.

Радж продолжает молчать, внимательно глядя на нее. Марин видит в его взгляде недоверие, но также и боль, и удивляется этому.

— Что же ты предлагаешь? — спрашивает Радж.

— Мы попытаемся снова. Мы не будем торопиться, но постараемся сохранить семью.

Радж наконец поднимается с места и подходит к ней. После стольких лет брака, после рождения Джии и совместного ее воспитания они стоят друг против друга, как чужие.

— Почему? — спрашивает он.

— Что ты имеешь в виду? — говорит Марин.

— Почему сейчас? — спрашивает Радж. Он знает ее лучше, чем она думает. — Тебе не по душе решение Джии, поэтому ты переменила тактику, не так ли? Вот к чему это сводится?

Марин хочется отвергнуть его обвинение, накричать на него за то, что он подозревает ее в таком бездушии. Но он держит ее на прицеле, его оценка ее действий слишком точна, чтобы ее опровергнуть.

— Я не могу потерять ее, Радж, — наконец произносит Марин после долгой паузы, во время которой они будто стоят на рушащейся скале. — Джия — все, что у меня есть.

— У тебя есть я, — говорит он так тихо, что она не расслышала бы, если бы в комнате не царила мертвая тишина. Марин не отвечает. Он, кажется, ждет чего-то, но проходят долгие секунды, а она продолжает молчать. Радж издает глубокий вздох: — Что же ты предлагаешь?

— Мы продолжим жить в нашем доме, вместе, — они могут вернуться к прежней жизни — три души, сосуществующие под одной крышей. — Мы поможем ей пройти через все это.

— Что насчет школы? — теперь они ведут переговоры, как будто они в разводе, только без официальной процедуры. — Здесь я не уступлю.

Марин снова изменяет выдержка, в которой она была так уверена. Ей хочется накинуться на Раджа с бранью, потребовать, чтобы он ответил, почему не может понять, что значит школа для будущего Джии. Но линия фронта уже определена, и время жарких споров прошло.

— Можем мы обсудить это позже? — спрашивает она.

— Я пообщался с частными преподавателями, — говорит Радж, повергая Марин в изумление. — Она может окончить школу, занимаясь дома. Я также распланировал поездки в местные школы. Таким образом, у Джии будет выбор, если она захочет вернуться к посещению школы.

— Домашнее обучение подпортит ей резюме, — пытается растолковать ему Марин. Мечты о Гарварде и Йеле начинают развеиваться. — К тому же Джии станут недоступны многие привычные развлечения.

— Меня сейчас не волнует, получит ли она высшее образование. Главное, чтобы она была жива и чтобы ей хотелось жить.

Марин готова поспорить, но лицо Раджа выражает непреклонность. Он глух к любым ее аргументам, и спор может лишь повредить их хрупким взаимоотношениям.

— Хорошо. Давай действовать потихоньку. Когда она придет в себя, мы сможем пересмотреть ситуацию.

Триша

Я не могу сказать, сколько времени прошло с тех пор, как я узнала правду. Дни смешались с ночами. Разницу между ними я определяю только по тому, спит или бодрствует Соня. Она придерживается жесткого графика, и это еще одна ее новая черта. В детстве она просыпалась последней, словно ей тяжело было встретить еще один день жизни. А засыпала позже всех из страха перед тем, что может принести ночь. Я высмеивала ее страхи, считая их признаком незрелости. Теперь я думаю, не было ли у нее на это веских причин, не знала ли она, какую опасность на самом деле представляет собой наш отец.

Я стараюсь собрать воедино как можно больше деталей, но ни одна из них не сходится с образом отца, которого я любила, человека, которого я обожала вопреки разуму. Прошлой ночью мне снилось, что мы танцуем, одни посреди танцпола. Танец «отца-и-дочери» на моей свадьбе. Но вскоре пол стал из белого красным. Я опустила глаза и увидела, что мое красное сари — традиционный индийский свадебный наряд — превратилось в белое платье, но спереди оно сплошь пропитано кровью. Я закричала, но отец продолжал танцевать, уверяя, что все в порядке. Я подскочила на постели, вся в поту. Соня зашевелилась во сне, но не проснулась.

Я оглянулась и заметила придвинутый к двери стул. Давно ли Соня таким образом пытается обезопасить себя? Как еще она хочет защитить себя от страхов, у которых нет имени? Мне становится стыдно за то, что моя сестра страдала так, что и описать невозможно, а я в это время жила в свое удовольствие. Но все это было лишь дымовой завесой, которую я создала, чтобы укрыть за ней случившееся со мной.

Я никогда не жила по-настоящему, я никогда не позволяла себе быть по-настоящему счастливой. Во мне самой столько всего, чего я никогда не понимала. Я люблю пикули, но терпеть не могу огурцы. Пейзажи на картинах всегда восхищали меня, но я не выношу отдыха на природе. Свежие помидоры я готова есть каждый день, но томатным соусом давлюсь. Я люблю детей, но мысль о том, чтобы завести собственного ребенка, вызывает у меня панику. Я никогда не пыталась анализировать, почему я такая, а не иная, — просто воспринимала себя со всей искренностью, которой многим недостает. Но когда мысли о насилии и о детях наслаиваются в моей голове друг на друга, я задумываюсь, насколько же глубоко ранил меня отец. Я свертываюсь клубочком, кладу руку на живот и чувствую, как проваливаюсь в сон.

_____

Мама приносит мне обед: мои любимые пани пури. Это воздушные шарики из жареной пшеницы; они наполнены картофелем, чечевицей, мятным чатни и луком. Сверху они политы йогуртом и сладким коричневым чатни. Обычно я съедаю пятнадцать-двадцать пури за один присест, это одна из немногих поблажек, которые я себе позволяю. Мама ставит поднос на столик рядом с кроватью и проводит рукой по моим волосам. Решив, что я сплю, она направляется к двери, но я окликаю ее.

— Ты не спишь? — говорит она с удивлением.

— Ага, — я сажусь на постели, стараясь не смотреть на себя в зеркало, которое висит поблизости. — Я не сплю уже несколько часов.

Мама молча подходит ко мне. Я отодвигаюсь, давая ей побольше места. Она усаживается рядом и оказывается меньше, чем я думала. Ее хрупкая рука лежит рядом с моей. На ней морщинки, которых я не замечала раньше.

— Я беспокоилась, бети, — бормочет она.

— Я знаю, — я лежу, уперевшись головой в изголовье кровати, и ощущаю колтуны у себя в волосах. Раз-другой я отважилась пойти в душ, но нашла это занятие слишком изнурительным. — Я просто… — я пытаюсь найти слова, но вместо этого пускаю слезу. Я быстро вытираю ее, но за ней по щеке катится другая. — Просто это тяжело.

— Ты помнишь? — спрашивает она.

— Только вспышками, то там, то здесь, — я благодарна за то, что не помню больше, но мне стыдно, что я помню так мало. — Я вижу, как иду по коридору, стараюсь найти кого-нибудь. Но не помню, как он насиловал меня, — я тру руками голову в надежде подстегнуть свою память. — Это не значит, что ничего не было. Где-то в душе у меня остались какие-то воспоминания, — мне очень хочется вытащить их из себя, как кролика из шляпы, и навсегда прогнать прочь. — Какая-то часть меня всегда знала правду. Я просто не могла увидеть ее, — мой голос прерывается, за каждым словом прячется страх. — Что, если мне не станет лучше? Что, если это, — я указываю на себя и обвожу рукой комнату, — все, что я собой представляю?