Следствие не закончено
Шрифт:
А когда вернулась, Петенька чаевничать уже передумал. Стоял одетый, положив свои руки на плечи Аркадия.
— Значит, заметано?
— Давай… повременим, — нерешительно отозвался Аркадий. — Надо все-таки такое дело обдумать, посоветоваться.
— С кем?
— Вот с ней хотя бы.
— Ну, смотрите. Только… Другого случая не представится. Это точно!
И еще одного не могла простить себе Лена: зачем она вышла проводить настырного гостя аж до калитки.
А Аркадия оставила одного в таком состоянии: видела ведь, парень разволновался до крайности.
Правда, девушке показалось, что Петенька хочет что-то сообщить только ей.
— Я бы на вашем месте мотанул отсюда. И подальше! — сказал Петенька, задержав Ленину руку в своей забинтованной.
— Что за спешка?
— А то, что… Ты ведь, Псиша, очевидно, не хуже меня знаешь своего первенца!
И слова «своего первенца» и то, что Петенька впервые за эту встречу назвал ее Псишей, Лене не понравилось. Поэтому она отчеканила презрительно:
— Руки у него коротки! Так и передай… Федоске! И вообще…
— Что вообще?
— Шел бы и ты своей дорогой… Петр Богомольцев!
— Ну что ж… Конечно, дорог на свете много, да все ведут к одному!
У Петеньки зло сощурились глаза. Но только на секунду. Затем он сделал Лене «ручкой», отвернулся и деловито зашагал мимо двух девочек, игравших возле калитки в «классы».
Все дальнейшее промелькнуло как лишенный правдоподобия сон, из которого проснувшемуся вспоминаются только какие-то почти бессмысленные отрывки. И никак не может человек поверить, что все это он пережил наяву.
Когда Лена вернулась в пристройку, Аркадий лежал, плотно прижавшись к щелястому полу, неловко обхватив голову левой рукой, а правую протянув к двери.
Разве не нелепость?.. Ведь только что…
Лена метнулась к Аркадию, с трудом приподняла ставшее неподатливым тело, заглянула в лицо.
Позвала негромко.
Аркадий был еще жив.
А может быть, Лене только показалось, что у него шевелятся губы. Просто пена пузырилась в углах рта.
А дальше…
Лена даже не услышала своего отчаянного крика.
И не сразу заметила появившихся в комнате людей: хозяин дачи Семен Семенович Утенышев первым прибыл, что-то обеспокоенно дожевывая на ходу, две девочки, игравшие у калитки, вбежали и испуганно замерли у двери, обхватив друг друга руками. Какая-то тетка с бидоном и авоськой опасливо просунулась в двери.
Потом в широко распахнутые Утенышевым ворота лихо вкатил на мотоцикле оперуполномоченный лейтенант Гаврилушкин. И сразу начал наводить порядок:
— Граждане, давайте освободим помещение. Мамаша, будьте любезны, пройдите по своим делам. И вы, девочки… А вас, товарищ Утенышев, попрошу задержаться…
Почти не запомнился Лене и первый допрос, который проводил по горячим следам Гаврилушкин. Правда, и допроса никакого не получилось, потому что словно оцепеневшая девушка не ответила ни на один вопрос. Даже собственное имя словно запамятовала.
Зато хозяин дачи, Семен Семенович Утенышев, как лицо, причастное в прошлом к законности, показал обстоятельно, что «эта самая гражданочка прибыла, сказать не соврать, часу в одиннадцатом. И сумочка при ней была». А была ли в сумке бутылка — свидетель сказать не может. И что тут между убитым и этой девицей происходило — тоже ему неизвестно… Нет, больше к покойнику никто не приходил, во всяком случае, Семен Семенович никого не видел, хотя с раннего утра в саду хороводился: сами знаете, дело стариковское…
Почти ничего не сказала Лена и следователю, которому было поручено это дело.
Да и что она могла сказать?
Чем объяснить, что пустая ампулка из-под страшного яда была обнаружена в ее сумочке?
И что на бутылке и двух (только двух!) стаканах были обнаружены отпечатки пальцев только Лены и Аркадия: так вот для чего забинтовал Петенька свою правую руку.
Не стала, да и вряд ли сумела бы Лена убедительно объяснить, почему в кармане пиджака убитого был найден обрывок ее собственноручного письма со словами:
«…то, что я с тобой путалась, — моя беда, но если ты, ворюга, и дальше будешь ко мне приставать и грозить, так и знай — я приготовила тебе хороший гостинчик…»
Чем Лена могла доказать, что эта угроза была адресована Федосу, а в карман пиджака Аркадия этот обрывок письма сумел переправить все тот же Петенька.
Вот почему на всецело разоблачающие ее вопросы Виталия Норкина — молодого еще следователя, казавшегося (в основном самому себе) человеком весьма проницательным, — Лена отвечала явно невпопад или не отвечала совсем.
И не только потому, что девушке казалось невозможным опровергнуть все очень убедительно сформулированное Норкиным обвинение в преднамеренном убийстве, но и потому, что после приступа изнуряющего отчаяния у Лены наступило состояние, которое наиболее точно определяли два слова:
«Все равно».
И все-таки, к счастью Лены, несмотря на кажущуюся непреложность обвинения, начальник следственного отдела решил, даже трудно сказать, из каких соображений, — очевидно, по профессиональной интуиции, — направить дело «Елены Степановны Криничной, 16-ти лет» для доследования одному из самых опытных следователей областной прокуратуры, Михаилу Васильевичу Незлобину.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
В небольшой, весело освещенной солнцем комнате двое — мужчина средних лет и совсем молоденькая девушка. Сидят друг против друга: он — за письменным столом, она — за небольшим столиком. И молчат.
Так что тихо в комнате.
Да и во всем доме устойчивая тишина: даже трудно поверить, что все шесть этажей монументального здания заняты серьезным учреждением, в котором работают сотни людей.
Михаил Васильевич Незлобин считается здесь одним из самых опытных сотрудников отдела, размещенного на шестом этаже. «Нашему Михвасу дай в руки волосинку — и быть преступнику без бороды!» — так шутят сослуживцы Незлобина. И действительно: не одна сотня хитро сплетенных матерыми уголовниками клубков была распутана этим на вид мрачноватым, рано начавшим седеть человеком более чем за двадцать лет его повседневной настойчивой борьбы со всевозможным человеческим отребьем.
А все-таки и его, опытного криминалиста, казалось бы познавшего все тайники психологии людей по-змеиному изворотливых, извилистый путь следствия иногда заводил в такой закоулок, из которого оставался только единственный исход — назад.
«Ну что ж, товарищ Незлобин, раз чутье подкачало, гуляй сначала», — говорил в таких случаях Михвас самому себе и начинал продумывать новую версию.
Случались в многообразной практике Михаила Васильевича и такие дела, когда труднейшую задачу следствия можно было считать успешно разрешенной, преступление доказанным и даже долго запиравшийся преступник, под давлением неопровержимых улик, сознавался в содеянном, но…