Чтение онлайн

— Интересно, — повторил свое любимое словцо Ярулла, несколько ошеломленный чеканно-обстоятельным ответом.

— А если тебе интересно, давай поменяемся: я уступлю тебе койку и вид на жительство, а сам перейду в бригаду Мишки-грома, — снова, ни на секунду не задумавшись, оттараторил Митька.

— А ты, говорун, откуда меня знаешь? — спросил Небогатикова незаметно для него подошедший Михаил.

— Софья-воспитательша нам вчера травила целый час. Сначала про то, как в США негры по работе и по долларам скучают, а потом на вашу бригаду свернула: дескать, вот в нашей стране житьишко — право на труд не зависит ни от кожи, ни от рожи, не только нарушитель, а даже любой задрипанный футболист может оказаться полезным винтиком в народном хозяйстве.

Кругом засмеялись, а вспыльчивый Ярулла, пригнув голову, решительно направился к Небогатикову:

— Я тебе покажу «задрипанного футболиста»!

Назревавшую ссору предотвратил Громов. Он встал между Митькой и Яруллой и спросил как ни в чем не бывало:

— Слушай, Дмитрий Никонович, а ты… по вечерам свободен?

— Работой не загружен, но свобода передвижения происходит точно по учебнику математики, от пункта А до пункта Б, — снова не задумываясь ответил Митька и, глядя через плечо Громова на Яруллу, сказал: — А ты, потомок Чингисхана, напрасно на меня взъелся: я вашу нацию уважаю. У меня в Казани, хочешь знать, самый сердечный кореш проживает — Сафа Абдуллаев, республиканского значения парень!

— Я башкир, а не татарин, — отходчивее сказал Ярулла.

— Какая разница! И тот и другой может гаркнуть вслед за Владимиром Владимировичем: «Читайте, завидуйте — я гражданин Советского Союза!» А главное — обоих здесь, на берегу Волги, уважают больше, чем…

Митька выразительно ткнул себя пальцем в грудь.

— Ну, а если мы все-таки к тебе придем? — снова задал неожиданный для Небогатикова вопрос Громов.

— Зачем?

— Просто так. Поговорить о текущих событиях.

— Пожалуйста. Только… посуда наша, жидкость ваша! — снова попытался отшутиться Митька, но и сам почувствовал, что шутка оказалась неуместной.

Вскоре молодежная бригада обогатилась еще одним, поначалу не шибко старательным работничком, а в одной из трех комнат квартиры, выделенной «громовцам» под общежитие, появилась еще одна койка, неимоверно потертый, но еще голосистый баян и тоже обшарпанный, не так от старости, как от разгульной жизни, кот Баптист — существо донельзя нахальное и вороватое.

— Я понимаю, что вас смущает не внешний облик, а идеологическая сущность этого млекопитающего, но, поскольку мы с Баптишей перековывались в пансионе благородных юношей на пару, я не могу оставить его на произвол судьбы, — так заявил Небогатиков своим новым сотоварищам при переселении из лагерного барака в общежитие.

Правда, когда бригада почти единогласно (воздержался только Ярулла Уразбаев) решила взять Митьку Небогатикова на поруки и Михаил Громов обратился в комитет комсомола за содействием, Мария Крохоткова, избранная незадолго до этого комсоргом стройуправления, высказала такое опасение:

— А не придется нам, Громов, опять извиняться за свое поручительство? Как после истории с хулиганом Тепляковым?

— Боишься? — недовольно спросил Громов.

— Не подкусывай… Сам-то его хорошо знаешь, этого, как ты говоришь, бой-парня?

— Более или менее. Правда, встречались мы с ним только два раза, но Небогатиков произвел на меня вполне положительное впечатление.

Такой ответ рассмешил Машу-крохотулю.

— Вот уж не думала я, что ты, Громов, такой… впечатлительный!

— А я, Крохоткова, тоже не замечал за тобой такой… бдительности!

— Ну, знаете ли! — Глаза комсорга утеряли присущую им завлекательность. — После этого нам с вами, товарищ Громов, не о чем говорить!

Но правильно определил Михаила Кузьма Петрович Добродеев: в «вояку»-отца задался характером парень. Поэтому на другой же день в час обеденного перерыва перед светлыми очами Крохотковой Громов предстал уже не один, а в сопровождении братьев Малышевых и самого «бой-парня».

— Вот, можешь убедиться воочию, — кратко представил Михаил Небогатикова.

— Здравствуйте, — сказала Крохоткова, несколько обескураженная «очной ставкой».

— Приветик! — отозвался Митька и, оглядев небольшую, канцеляристо обставленную комнату, где временно располагался комитет комсомола, добавил: — А лозунги-то не мешало бы освежить: уже день молодежи на подходе, а у вас — «Да здравствует наш комсомольский Первомай!».

— Я здесь недавно, — недовольно отозвалась Крохоткова. И, пристальнее оглядев стоявшего перед ее столом смуглолицего паренька, на котором даже заношенная спецовка сидела с какой-то небрежной щеголеватостью, спросила: — Значит, это вы и есть…

— Я и есть, — подтвердил Митька, бесцеремонно нацелив в лицо Крохотковой взгляд темных и жуликоватых, как показалось девушке, глаз. — Прибыл по вашему вызову!

— Позвольте, — Маша-крохотуля недоуменно взглянула на Громова. — По-моему, мы с вами, товарищ Громов, договорились…

— К сожалению, товарищ Крохоткова, вчера нам с вами ни о чем не удалось договориться, — так же официально отозвался Михаил. — И поскольку только моего ходатайства для вас оказалось недостаточно…

— Вы куда пришли? — спросила Крохоткова тоном, который никак не соответствовал ее лирической внешности.

— В комитет комсомола… Судя по вывеске! — ответил не без ехидства Михаил.

— Так какого же черта ты…

— Что именно?

— Садитесь, ребята, — демонстративно отвернувшись от Громова, сказала Маша-крохотуля Малышевым. — И вы, товарищ Небогатиков… Сюда, поближе пододвиньте стул.

— Простите, но я пока что не гожусь в товарищи — как вам, так и этим… строителям соцгородка.

Слова и еще больше изменившийся облик Митьки — словно шелуха, слетела с парня щеголеватая развязность — не то чтобы подкупили комсорга, — тоже с характером была девушка! — но заставили внимательнее прислушаться к словам перебивавших друг друга братьев-близнецов Бориса и Глеба.

— Ты же, Машка, знаешь нас еще по прошлому поведению: хороши были гуси! А сейчас?.. В чем можешь нас упрекнуть?

— Ни в чем. Вот разве насчет взносов…

— Внесем… как говорится, абы здоровьечко. Вопрос в другом: разве не вы — наши комсомольские наставники — уверяете нас, что только труд облагораживает человека? И то не простой, а, так сказать, идеологически направленный! Так или нет?