Чтение онлайн

Да и другие женщины в эту минуту не то чтобы позавидовали Катюше, а все-таки… Ведь почти у каждой мелькнула мысль: «А мой-то где же?.. Жив ли, нет ли…»

Но когда Катюша сказала, засовестившись после временного своего порыва: «Вы, Иван Григорьевич, отдохните часик где-нигде, покуда мы с клином управимся…» — ее товарки по работе, даже не переглянувшись, высказались единодушно так:

— И чего болтает девка! — осуждающе сказала одна женщина, самая пожилая. — А то мы без тебя не совладаем.

— Вот и главное, — поддакнула другая.

— Иди, иди, Катерина; какая уж теперь из тебя работница! — сказала третья.

Когда Дерюгин торопясь, бессвязным бормотком попытался растолковать Катюше, что в совхоз сейчас не пойдет, потому что ему «до зарезу надо побывать засветло у них на усадьбе», девушка сначала удивилась:

— Чего ты там забыл?

— Самое дорогое… только не забыл, а зарыл.

— Еще чего скажешь!

— Да. На усадьбе вашей. Яблоня там росла такая…

Сержант нескладно развел руками, желая показать, какая яблоня росла на усадьбе Горюшковых.

И Катюша все поняла. Только восприняла по-своему:

— Ну что ж… Раз такое дело — пойдемте, Иван Григорьевич.

Но Дерюгин в тот момент даже внимания не обратил на то, как сразу строптиво сошлись брови на лице девушки и неприязненными стали темные глаза. Не до того ему было.

Да и пока шли напрямки от совхоза к починку — сначала полями, начавшими уже на обогревах отливать зеленью, потом сквозь прозрачную, сильно поредевшую от порубок рощу и, наконец, вдоль мутной и бурливой Красавки, — можно сказать, и словечком не перемолвились. Каждый о своем размышлял: Дерюгин все больше и больше беспокоился о документах, а Катюша… Ведь поначалу ей показалось, что сержант прибыл сюда исключительно для того, чтобы повидаться с ней, а оказывается…

Документы какие-то — разве это главное в жизни?

И все-таки, когда девушка искоса глянула в лицо Дерюгина, с предельной осторожностью вытягивавшего из грязной рукавицы свой партбилет, увидела совсем по-ребячьи задергавшиеся губы и слезы на глазах лихого вояки, она поняла — не сердцем, правда, а рассудком, — что, может быть, обижаться ей и не следует. Однако сразу не призналась; сказала про другое, сокрушенно помотав головой:

— Надо же… Землю — и ту напрочь изуродовали!

Дерюгин сидел, как узбек в чайхане, на корточках около обугленного, подрытого сбоку пенька. Он натужно дышал и безотрывно смотрел на красную книжечку, сжимая ее обеими руками. Поэтому и Катюше ответил невпопад:

— Да, да… За это тебя благодарить надо.

— А я-то при чем?

— Ну как же. Ведь если бы не ты, Катя… даже не придумаю, как бы я к себе в часть вернулся. Без него…

Дерюгин подрагивающими руками раскрыл партбилет. Увидав знакомые строчки и лицо свое сосредоточенное на снимке, обрадованно улыбнулся.

— Горлана, в таком разе, благодари! — сказала Катюша.

Услышав свое имя, восседавший в стороне пес, не поднимаясь, несколько раз прошелестел по земле хвостом. А сержант впервые после долгого перерыва взглянул на Катюшу. Сообразив, обеспокоенно поморгал глазами:

— Ты что, Екатерина?

— Ничего, Иван Григорьевич… До свиданьица, когда так…

Только сейчас до Дерюгина дошло состояние девушки. Поэтому он, скрывая свое смущение, выпрямился, заботливо упрятал в карман гимнастерки документы, колени, запачканные землей, отряхнул…

Затем нерешительно, как-то бочком приблизился к девушке и виновато положил руки ей на плечи. Почувствовав слабое сопротивление, сказал:

— Неужто ты… сомневаешься?..

И уже решительнее привлек Катюшу к себе…

Тихо на бугре над Надюшкиным омутом, пустынно. Солнце уже скрылось за неровно багровеющей каймой горизонта, и только два плотных, как бы бегущих наперегонки облачка еще ярко высвечены его лучами.

А когда совсем стемнело, они развели около полуразрушенной русской печи веселый огонь, варили в уцелевшем чугунке кашу, а на закуску Дерюгин разыскал знакомую кадушку с огурцами…

Лучше-то и не бывает!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Потом незаметно и утро наступило — чистое, солнечное. Свежий ветерок наносит с заречных лугов запахи пробуждающейся земли. Над речкой кисейная дымка тумана слоится.

А из далекой рощи доносится веселый и бестолковый грачиный галдеж; благодатное время весна: глупая птица в эту пору — и та о жилье да о потомстве заботится.

Не то что люди…

— И когда она, проклятая, кончится! — вырвалось напоследок у девушки восклицание — горячее и тоскливое.

— Теперь уже недолго осталось. Так что — жди! — успокоительно сказал парень.

— А не обманешь ты меня, Ваня?

— Еще что!

Дерюгин отвел от своей груди голову припавшей к нему Катюши, заглянул ей в глаза. Строго посмотрел, осуждающе.

И сказал по-хозяйски твердо, как муж жене:

— Иван Дерюгин никогда не обманет!

Еще вчера, поздно вечером, возвратившись с художественной выставки после первого дня в подавленном, — нет, даже в раздавленном! — состоянии, я записала в свою тетрадь такой выкрик:

Понять мое вчерашнее состояние может только художник — человек, для которого слова «муки творчества» и «радость творчества» не изрядно потасканные красотки фразы, а слова, действительно определяющие его подвижническую подчас работу.

Конечно, таких людей среди нас немного, — может быть, один из ста, — но они есть, подлинные мастера! Есть!

И напрасно мы — так называемые молодые (боже, как все на свете относительно!) — столь крикливо возмущались излишне придирчивой, как нам казалось, а главное — старомодной оценкой наших работ академической комиссией, составленной сплошь из «загрунтованных на века сурико-репинцев», как сострил один из лидеров бунтарствующей молодежи Герман Черторецкий.

Кстати, оказалось, что его нарочито-плоскостные «взрывчатые эстампы» почти никого из посетителей выставки не «взорвали»; иной, правда, скажет: «Ага, вот оно!», другой посмотрит на этюд сквозь кулак или сощурившись, а большинство проходят мимо, даже не удивляясь.

Честно говоря, не пользовалась успехом у публики, к великому моему удивлению и досаде, и моя «Жар-птица» — реалистическое полотно, над которым я упорно и вдохновенно трудилась в течение двух лет и которому друзья мои прочили славу.