Чтение онлайн

Но сколько бы я ни задавал мягких вопросов, Бобби Лапрей становился все более взволнованным. Я видел это достаточно раз, чтобы понять. При каждом ответе его брови нахмуривались. Признак отрицательных эмоций. Его дыхание становилось все тяжелее, когда он переходил от выдоха через нос к выдоху через рот. Признак повышенного стресса. Он начал сжимать свои массивные руки, пока говорил. Признак беспокойства.

Не имело значения, что я делаю. Казалось, одно мое присутствие в комнате оскорбляло его. Я чувствовал, как напряжение за столом нарастает тем сильнее, чем более недовольным выглядел Бобби Лапрей. Как будто я надувал воздушный шар, и он вот-вот лопнет.

Наконец я спросил его: "Мистер Лапрей, не хотите ли вы сделать перерыв?"

В комнате воцарилась тишина.

"Нет, - сказал Бобби Лапрей, прочищая горло. "Но мне есть что сказать".

Его слова прозвучали громче, чем нужно. Настолько, что судебный репортер подскочил. Я быстро взглянул на другого адвоката, которому было не меньше шестидесяти пяти лет. Он выглядел более нервным, чем я. Когда мы встретились взглядами, он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами и медленно покачал головой, как бы говоря: "Если дело пойдет наперекосяк, вы останетесь одни". Я обернулась, чтобы посмотреть на своего свидетеля.

"Да?" поинтересовался я.

Бобби Лапрей тяжело вздохнул. "Ты можешь прекратить все эти дружеские отношения".

Только он не сказал "вещи".

"Вы, юристы, - худшее, что случилось с Америкой", - продолжил он. "Все, что вы делаете, - это лжете".

Он хлопнул ладонью по столу, затем поднял ее вверх , указывая на меня пальцем: "Так что продолжайте задавать мне свои глупые вопросы. Только знайте, что я не доверяю вам ни на йоту! Говорю вам, адвокаты - худшее, что могло случиться с этой страной, - повторил он.

Судебный репортер бросил тревожный взгляд.

В этот момент в моей голове пронеслась сотня мыслей.

Во-первых, я хорошо знаком с этим уничижительным стереотипом об адвокатах, особенно об адвокатах по делам о травмах. Я очень стараюсь бороться с ним, хотя некоторые адвокаты, честно говоря, по праву заслуживают такой репутации. Так что шутка или ехидное замечание о моей профессии - не новость. Я понял.

Во-вторых, я не винил его за то, что он не доверял мне. Не потому, что я пытался ввести его в заблуждение, а потому, что, по его мнению, я представлял все то плохое, что он когда-либо знал или слышал о законе, юристах и "системе". Конечно, у него не было причин доверять мне. Я понимал.

Именно "глупые вопросы" меня и зацепили.

Я прекрасно знаю, что каждый день совершаю много, много глупостей. Но чего я не делаю, так это не задаю глупых вопросов.

В тот же миг во мне поднялась волна гнева. Я почувствовал, как все мое тело напряглось. Уши заложило, и я переместился на свое место. Я чувствовал, что начинаю защищаться. До этого момента мои вопросы были лишь поверхностными. В них не было ничего сложного или даже неудобного. Глупые? Я покажу ему глупость, подумала я. Я почувствовала, что мне хочется ответить колкостью на колкость по поводу его размеров в сравнении с его интеллектом. Всего несколько удачно подобранных режущих слов, и я превзойду его. Я пыталась сказать себе, что его реакция - это все, что мне нужно знать о том, кто он на самом деле.

Но я и раньше ошибался.

Когда я училась в третьем классе, в моей школе была запущена программа "Читающий приятель", в рамках которой сильные читатели объединялись с теми, кто еще не научился читать. Так я оказалась в паре с Эваном. Дважды в неделю мы сидели на мешках во время занятий в библиотеке. Я слушал, как он с трудом читает вслух такие книги, как "Бурый медведь, бурый медведь, что ты видишь?" Билла Мартина-младшего.

Эван физически был намного больше меня. Тогда мне было трудно понять, как это он такой большой, но не умеет читать. Когда он встречал незнакомое слово, моей задачей было помочь ему произнести его по звуку. Но ему все равно было трудно. Тогда я придумала, как объяснить ему все по-другому, например, ассоциировать слова с запоминающимися фразами или придумывать метафоры на ходу, используя все, что было рядом с нами в комнате. Я научилась придумывать маленькие хитрости, которые задействовали интересы Эвана, делая более сложные идеи более запоминающимися.

Иногда мы занимались чтением во время обеденного перерыва. Пока я доставал свой обед в коричневом пакете с написанным от руки смайликом, который мама приготовила мне в тот день, я наблюдал, как учитель приносит ему поднос из столовой.

Мама Эвана не приготовила ему обед. Я стала замечать, что его одежда никогда не подходит ему, как будто она на три размера больше.

Однажды, когда мы перебирали варианты бросков, киданий и , я попытался помочь, рассказав о том, как он бросает мяч своему отцу.

Эван ответил: "Я не знаю, кто мой отец".

Я отчетливо помню, как чувствовал, что не могу пошевелить ртом. Я потерял дар речи. Мое сердце разрывалось от жалости к нему. Позже я узнала, что Эван жил с бабушкой и дедушкой. Его отец ушел вскоре после его рождения. Его мать была в тюрьме. Но в третьем классе я не понимала его реальности. Я понятия не имел о том, с какими трудностями ему пришлось столкнуться. Имея двух любящих родителей, которые читали и рассказывали мне сказки на ночь, я понимал, что он живет в мире, о котором я ничего не знаю.

В течение осеннего семестра и следующего года уровень чтения Эвана повышался с каждым занятием, пока он не стал читать самостоятельно. Я не могла нарадоваться. Знакомство с внутренними трудностями Эвана стало еще одним определяющим моментом в моей жизни в раннем возрасте. И это был урок, который я никогда не забывал.

То, что Бобби ростом с десяток футов, ничем не поможет. Это только навредит - если не показаниям, то уж точно моему лицу. И кроме того, эта информация была необходима моему клиенту. Опусти ее, Джефферсон, - сказал я себе. Я выпустил через нос длинный, тихий вдох. Когда я сбросил напряжение с плеч, мысли о возмездии улетучились.

Однако больше всего меня заинтересовала непропорциональность его реакции. Когда кто-то берет разговор первого уровня и переводит его на десятый, это говорит о многом. А говорит это о том, что в голове этого человека происходит еще один разговор, в который вас не пригласили. Что-то скрытое завладело его фильтром и теперь управляет его реакциями. Вы видите только верхушку айсберга.

Что еще происходит? С кем я на самом деле разговариваю? Я намеревался выяснить это.

По прошествии примерно десяти секунд после его последних слов - "адвокаты - худшее, что могло случиться с Америкой" - я мягко улыбнулся и медленно сказал: "Что ж, возможно, вы правы". Выждав еще десять секунд, я откинулся в кресле и обвел взглядом комнату. Когда я был готов, я наклонился вперед и положил предплечья на стол. "Скажите мне, пожалуйста. Что стало для вас самой большой проблемой в этом году?" спросила я.

Бобби Лапрей поднял глаза и встретился взглядом с моими. "Что сказать?" - насмехался он.

Я повторил: "Что было вашей самой большой борьбой - личной борьбой - в этом году?"

При этом вопросе Бобби Лапрей медленно сбросил с лица все эмоции. Он стал очень неподвижным. Я молчал, пока его глаза, казалось, искали слова. Через некоторое время он наконец заговорил. Его слова вырывались из уст, были отрывистыми и нерешительными, словно он стеснялся говорить об этом.

"В прошлом месяце мне пришлось поместить маму в дом престарелых. Мой отец давно умер, а мой брат часто переезжает с места на место. Так что я единственный. Я единственный, кто может ей помочь. Здесь много бумажной работы и юридических вопросов, в которых я ничего не понимаю".