Чтение онлайн

— Беспокоятся о моём будущем, — выдыхаю я, умолчав о том, что это будущее волнует их лишь с точки зрения вероятной угрозы для общесемейной репутации.

— Не уверена, — задумчиво бормочет она.

И тут я замечаю кое-что, вызывающее у меня ряд вопросов, одним резким движением подцепляю сестрёнку за руку и по локоть задираю ей рукав.

— Это что? — перевожу взгляд с тонких полос на полупрозрачном запястье в «арктические», как у мамы, глаза.

— Ничего! — Она выкручивается из хватки.

— Отлично, тогда всего хорошего! — Подрываюсь на выход, но, ожидаемо, даже до двери дойти не успеваю.

— Стой, Алекс!!! Ну, ладно… Только не ругайся, пожалуйста...

Заваливаюсь обратно. Она подползает и уютно устраивается на моей груди.

— Из-за пацана? — шепчу, обезоруженный её тёплыми объятиями.

— Угу.

— Дурында ты. Ни один пацан, поверь мне, этого не стоит. А ты потом будешь жалеть… Кстати, надо тебя с одним типом познакомить.

— С кем это?

— Да так... Он тоже такой чухнёй маялся. Теперь пришлось себе все руки татухами забить, чтобы не выглядело зашкварно.

— Это который Мистер он, что ли? Сева?

— Ты откуда знаешь?

— Видела. Он как-то сам их засветил. На одной из первых твоих видюх, где вы оба в футболках со Спанч Бобами, кажется.

— У Севы Патрик был, — вспоминаю я. — Стоп… ты что, все мои видосы пересмотрела?

Хитренькие глазёнки мгновенно снимают вопрос, и я отваливаюсь обратно.

— Кстати, его что, нет в "ВК"?

— Кого?

— Ну, Севы твоего.

— А что, очень нужен?

— Ну, вообще, да… помнишь, я говорила, что у нас полгимназии девчонок в тебя влюблены? Так вот, вторая половина умирает по твоему Севе.

— Отлично! — запрокидываю, на сколько это возможно, голову, прикрываю глаза.

От мыслей о том, чем сейчас, вероятно, занят сам Сева, неприятно сквозит в груди.

— Чего отличного? — Ляля возвращает меня к теме. — Так он есть где-нибудь?

— Нет.

— Что, даже в «Одноклассниках» его нет?

— Даже в «Одноклассниках».

— Блин. Засада. Тогда сам познакомишь… Познакомишь же? Обещай!

— Ладно, ладно.

— Чудненько!... Только сперва тебе придётся научить меня целоваться…

Выдав какую-то непереводимую игру слов, сестрёнка на время замирает, а, как только я дёргаюсь, зарывается в мою подмышку (на её счастье, благоухающую морозной грушей и чем-то там ещё — перед застольем матушка отправила меня прополоскаться с дороги) по самый капюшон. И для того, чтобы прощупать её наглое личико на предмет вменяемости, мне приходится насильно её из-под себя выковыривать.

— Ай-ай, ну Алекс, больно! — со смехом брыкается она.

— Надеюсь, мне послышалось? — заламываю её наконец, пригвоздив хрупкие ручонки по обе стороны от её головы к кровати. — Ты пожалуйста не подвергай меня изумлению, ладно?

— Да почему?! — скулит она. И выворачивается, а затем и садится, поджав под себя ноги. — Ну, ты же не старый дед, правильно, должен меня понять! Все девчонки уже давно всё умеют, а я ни разу ещё ни с кем... А с ними я не хочу, это, по-моему, тупо и противно… Ну пожалуйста, Алекс, я разве так часто тебя о чём-то прошу?! Ты же мой единственный близкий человечек, ты мой старший брат, к кому мне ещё обратиться, Алекс!..

— Вот именно, брат, — цежу я.

— Да что здесь такого? Вон Любку тоже брат целоваться научил!..

— Так иди и целуйся с Любкиным братом!

— Но я не хочу с ним, я хочу с тобой!

От душераздирающего вопля сотрясаются стены, и я мгновенно вспоминаю о находящихся, возможно, прямо за одной из них с перевёрнутыми стаканами родственничках — и тут же возвращаю себе пошатнувшееся самообладание.

Спружиниваю с кровати, ищу взглядом футболку, бейсболку и жилет, в которых приехал и которые, если мой воспалённый мозг мне не изменяет, оставил где-то здесь; нахожу их, живо переодеваюсь, но тут сестрёнка преграждает мне выход, привалившись спиной к двери.

— Ты никуда не пойдёшь, — шмыгнув носом, решительно заявляет она.

— В смысле?

— Ты. никуда. не уйдёшь. сейчас отсюда, — повторяет с расстановкой.

Однако довольно быстро, не выдержав моего едкого взгляда, соскальзывает вниз: — Если ты сейчас уйдёшь, мы с тобой больше никогда не увидимся!.. — причитает, обхватив голову и уткнувшись лбом в колени, — потому что у меня нет никого, кроме тебя, потому что в этом чёртовом доме меня все ненавидят!..

— Да что за дичь, Ляля!..

Несмотря на то, что всё происходящее больше смахивает на кромешный трындец, чем на поведение всегда адекватной, знакомой мне, как я считал, во всех ипостасях, Ляли, что-то, вероятно кровные чувства, вынуждают меня прижать её вздрагивающее вместилище древнего зла к себе. А так как сидеть на корточках в обнимку в итоге оказывается почти нереально, нам приходится переместиться обратно на кровать, где я сгребаю все её конечности и усаживаю её всю на себя, себе на колени, как ребёнка.

— Прекрати, Ляль, ну чё за сопли, а? Хватит...

— Да потому что, блин! Потому что всё меня бесит! Потому что мама… потому что ей всё не нравится, я ей не нравлюсь! Потому что даже эту комнату… — она кивает вокруг. — Даже эту чёртову комнату я не могу переделать под себя, так, как мне хочется! Потому что я должна быть принцесской, послушной маленькой девочкой, а не той, кто я есть!..

Я позволяю Ляльке выговориться, поскольку как никто другой её понимаю.

Поскольку почти в том же возрасте почти по той же причине по пьяной лавочке болтался в неуклюже связанной из женского шарфика петле под закопчённым сигаретным дымом потолком собственной комнаты.

Поскольку перерос это и уже практически полностью из себя вытравил.

Но вместе с тем изжил и способность доверять индивидам, у которых на лицо отсутствие игрек-хромосомы.

— Успокойся, — шепчу, когда она, извергнув из себя всё, беззвучно, обессиленно плачет. — Я никогда не брошу тебя, Ляль. Слышишь? Я буду рядом. Всё будет хорошо.

Но тут она поднимает на меня подозрительно быстро просохшие глаза.

— И ты меня поцелуешь?

Глава 12