Чтение онлайн

Старый Сом обладал несомненным талантом — бесить меня. Я выпалил:

— Она не Майя и не Пайя, а Айя. В девятнадцатом веке за такое отношение к женщине я бы вызвал вас на дуэль, несмотря на то, что вы мой начальник.

Старый Сом продолжал рассматривать меня, как невиданную букашку, но отвечал уже более серьезно:

— Н-ну! Раз уж вы заговорили о дуэли из-за женщины, значит в вас живет еще нечто рыцарское... в лучшем смысле слова. Но я должен вас огорчить: в девятнадцатом столетии именно ваше отношение к женщине по имени Айя считалось бы предосудительным. Именно так: предосудительным! В те времена мужчины, обладающие рыцарскими добродетелями, вводили даму сердца в общество, объявляли о своих намерениях относительно ее, и тогда общество относилось соответственно и к ним и к этим женщинам. А что знает общество о нынешних молодых людях? Только то, что юный рыцарь гуляет в парке с одной девушкой, танцует на вечеринке со второй, а спит с третьей.

— Интересно, откуда вы знаете, кто с кем спит?

— Это мы обычно констатируем постфактум. Уже после того, как девушка в худшем случае приняла двадцать таблеток нембутала, а в лучшем — сообщила о своей загубленной жизни комсомольской организации и месткому. Но это сравнительно редкие случаи. Чаще всего девушкам легче молчать, чем говорить о похождениях их горе-рыцарей.

— Вы судите по единичным случаям.

— Так-таки по единичным! Встречаешь на улице младшего коллегу, который, судя по всему, прогуливается с существом, к которому более чем неравнодушен. Здороваешься с упомянутым коллегой, а он или делает вид, что с ним вообще никого нет, или же кивает на девушку и небрежно бросает: «Это Рита». Кто вас знает, почему вы, рыцари, боитесь признавать своих избранниц таковыми перед лицом общества. И еще удивляетесь, что общество относится несерьезно к вам и к вашим дамам сердца.

Так вот почему Старый Сом затеял этот разговор... Хотелось отрезать ему: «Уж это не твоей компетенции дело, нечего совать нос в мои отношения с Айей!»

А Сом благодушно продолжал читать мораль:

— А посему, если бы я имел честь познакомиться с вашей Айей и мы бы жили в упомянутом столетии, я бы первый мог вызвать вас на дуэль за неуважение — именно так, за неуважение к женщине. Можете идти!

Я возмущенно пожал плечами и вышел. Рабочий день был окончен, я отправился домой. Не сказать, чтобы проповедь Старого Сома исправила мое скверное настроение. Бывают дни, когда нас буквально все раздражает, в том числе и мы сами. Ох уж эта атмосфера маленького городишки, где все про всех знают все. Только ты настроишься на романтический лад, сразу начинает действовать нечто вроде беспроволочного телеграфа, причем твои любовные отношения и намерения становятся известными и друзьям, и знакомым, и совершенно чужим людям.

Но почему Сом как раз сегодня заговорил об этом? Может быть, мне не стоило кипятиться? Наоборот, хорошо, что прокурор проявил ко мне человеческий интерес. Обычно казалось — он ко мне все еще относится как к новичку во всех отношениях — и в работе, и в жизни, хотя всегда безупречно вежлив со мной. Что-то меня обижало именно в его вежливости, в подчеркнутой, но холодной учтивости...

Вдруг кровь прихлынула к лицу: а ведь Айе тоже наверняка приходится выслушивать подобные рассуждения о наших отношениях! Может, потому она стала хуже ко мне относиться?

Айя ждала меня дома; при виде ее я почувствовал такое счастливое волнение, будто мне грозило потерять те навеки и вдруг оказалось, что все это пустяки.

— Айя, дорогая, как хорошо, что ты здесь!

— Хорошо, что ты-то пришел вовремя, я поджарила курицу, поужинаем вместе.

— Пусть курица подождет, я хотел тебе сказать... Садись со мной рядом, поговорим. Я хотел спросить... Айя, ты же... Постараемся больше никогда не ссориться. Во всяком случае, из-за таких пустяков, как расхождение во мнениях о каком-то постороннем человеке, хороший он или плохой...

— Это совсем не пустяки, Берт, ты сам отлично знаешь. Даже о постороннем человеке незачем высказывать поверхностные суждения. Как ты тогда... о директоре Заре... только потому, что тебе не хотелось, чтоб я поехала.

— Забудь об этом! Я хотел поговорить о более важных вещах. Помнишь наш уговор? Как раз в годовщину нашего знакомства явиться вместе в то учреждение, которое почти всегда с опозданием регистрирует отношения двух лиц, отношения, давно уже ставшие фактом!

— Помню, Берт. И что?

— Ты со мной не откровенна! И ты не кажешься счастливой.

— Ах, Берт, счастье... Для него столько нужно. И так это все сложно, что курица непременно остынет, если мы заведем разговор на эту тему. Пойдем-ка лучше ужинать.

— Сейчас, сейчас, только... Чего же тут сложного? Мы любим...

Вдруг Айя, совершенно огорошив меня, вскочила и с выражением на лице, которое можно было бы назвать каким угодно, только не полным любви, воскликнула:

— Любим!.. Как у тебя просто получается: два человека раз и навсегда объявляют, что любят друг друга, вступают в брак, и пожалуйста! Все в порядке, все должно быть в порядке, можно жить дальше, заниматься каждому своими делами и...

В эту минуту зазвонил телефон. Айя, стоявшая у стояла, сняла трубку:

— Квартира Адамсона... Что?.. А вы не повышайте голос, когда разговариваете с женщиной! — Она прикрыла трубку ладонью и позвала меня: — Иди, опять тебя требует твой мучитель, Старый Сом.

С первых же слов, которые он прокричал мне в ухо, я понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее

— Никогда-то вы сами не подойдете к телефону! Немедленно начинайте следствие! На Бредиса совершено нападение поблизости от его дома. Надеюсь, знаете, где он живет?

— Знаю.

— Сейчас же идите туда, бегите, летите на крыльях своего непомерного честолюбия!

— Понятно. Лечу.

Айя выбежала за мной в прихожую. Когда я надевал пиджак, она схватила меня за рукав:

— Берт, милый! Голодный? Ничего страшного не будет, если ты...

— Не могу, не могу... Прости!

Бредис жил почти в центре — Дворцовая улица, номер восемнадцать, на втором этаже деревянного дома. Чуть поодаль проходила главная магистраль города — Рижская улица. Квартал между этими улицами занимал сквер, приходившийся прямо против дома восемнадцать; сзади к дому восемнадцать и соседним домам примыкал городской парк с прудом и открытой эстрадой.

На месте происшествия меня уже ждали работники милиции Юрьян, Лиелпетер, Лапсинь. С ними была ищейка по кличке Джером. Был тут и Старый Сом.

Лапсинь докладывал, с неимоверной быстротой выпаливая слова и проглатывая окончания:

— Ехали с Бредисом по Рижской улице, остановились у киоска по ту сторону сквера купить сигарет. Бредис говорит, чтобы ехал домой. Нет, отвечаю, сначала вас подброшу. А Бредис отмахивается — не надо, мол, не стоит. Я, к сожалению, не стал навязываться. Постоял у мотоцикла, закурил. Смотрю: Бредис проходит сквер, спускается по Дворцовой, заходит в свои ворота... а через две секунды — бабах! — выстрел! Лечу туда, прямо через клумбы, слышу еще два выстрела, влетаю в ворота — Бредис, согнувшись, ковыляет по двору, в руке пистолет... «Туда, — показывает он пистолетом, — туда он побежал! К парку». Я — туда, в парке светло, фонари горят, моросит дождик, и ни души! По откосу там мало деревьев, все видно далеко и хорошо, а я пробежался, попетлял — не прячется ли кто за деревьями... Нет. И здесь ни души! Я — обратно к Бредису, а он прислонился к поленнице, Держится за плечо, кровь течет. «Вам плохо?» — спрашиваю. Он сквозь зубы: «Ничего. Позвоните кому следует...» Бегу напрямик к новому дому, где автомат, смотрю по сторонам — нигде ни души! Позвонил в милицию, вызвал «Скорую помощь», набрал номер товарища прокурора... Вот сейчас же приехали... Бредиса увезли... Все!

Лапсинь умолк, глядя на Старого Сома и вытянув руки по швам.

— Вспотели? — коротко бросил прокурор Лапсиню и повернулся к Лиелпетеру, который вернулся во двор из парка вместе с Джеромом.

Лапсинь вытер ладонью пот со лба.

— Не берет след! — кивнул на Джерома Лиелпетер. Собака пристыженно прижала уши и, как бы извиняясь, пошевелила хвостом. — Ни в какую не берет! — повторил огорченно Лиелпетер. — Ну и дела! Джером, что с тобою сегодня?