Чтение онлайн

Кровь кипит, асфальт ровный, я сосредотачиваюсь на дороге. Сначала замедляется сердечный ритм, за ним – и весь мир. Не чувствую ничего, лишь предел машины, который становится моим собственным пределом. Есть лишь дорога и понимание, на что способен.

Тело работает на рефлексах, в такие секунды хорошо думается.

Завтрашний день забит работой. Раньше встать не получится, уже ощущаю: силы подводят. Новый руль так и не опробовал, засада.

До выходных долго. Свалить бы на целый день из научного центра, но у Москвы точно есть журнал, куда она прилежно проставляет энки за пропуски. Ходит, высматривает, что-то постоянно себе в телефон записывает.

А может, и не себе, может, доносы сразу строчит. Не разберешь, что означают ее эти закатывания глаз. Один раз уже нажаловалась. Правда, демонстративно, не в крысу. Но не исключено, что это какой-то хитрый план. Мы мужики простые – можем и не просечь.

Мысленный поток уходит куда-то не в то русло, тепло разливается по телу, в паху печет. Вовремя. Аж в горле пересыхает, я беру бутылку воды и жадно пью.

Одинцова явно кайфанула на заезде. Ну нельзя так притворяться! Сжимаю зубы и загоняю стрелку на желтые обороты.

Скакала, кричала, победе радовалась и ничего в свой гребаный айфончик не писала. Вообще о нем позабыла. Так-то.

Она будто от души веселилась, словно умеет это и любит.

Такая же была, когда днем Агаева сделали. Счастливая?

Сомнительно. Ухожу на обгон, завершаю, сбавляю скорость – впереди камеры. Дороги в своем городе я знаю наизусть.

Улыбка у нее красивая. Обычно – ласково-саркастичная, аж передергивает от зашкаливающего ехидства, а сегодня Москва была простой и жизнерадостной, и оттого какой-то подкупающей, что ли. Хотелось подойти и поцеловать дерзкие губы. И кто бы мне помешал?

Смазать бы вкус Юляшки-оракула новым, сто процентов ядовитым, да и по хрену. Перспектива провоцирует вцепиться в руль крепче и чуть поерзать. Черт, этого еще не хватало. Я хочу Москву. Сейчас.

Сотовый тогда завибрировал вовремя, я с трудом остановился, а то начальство бы завтра вздернуло. Но искру восхищения в ироничных глазах зажечь было приятно.

Как дурак улыбаюсь самому себе, пока мчу. Качаю головой, дергаю ручник, вписываясь в поворот. Сбрасываю скорость на въезде в город и вливаюсь в поток.

Может, Москва и не такая сука, как предыдущие, которых нам присылали?

Значит, завершил я заезд на кольце, выхожу из тачки, а Элина стоит и разглядывает. Аж светится. Юбка забавная у нее, пацаны оценили – заметил, как пялились. Да и сам я таких нарядов не видел, но понятно, что столица – там чего только нет. На другой бы смотрелась как клоунский костюм, а этой даме идет. Глаз цепляет.

Картинки сменяют друг друга, адреналин кипятит кровь. Выровнявшийся сердечный ритм снова частит.

Мысли бегут дальше. Поздно уже, я устал и не глушу их, лишь снова вытираю Юляшкин поцелуй, потому что если откровенно, то обидно было осенью капец как. Подруга демонстративно бросила, с трассы сошли. Не машина, а дрова – ожидаемо, что не победили, но доехать я планировал.

Обида – она такая, на сердце камнем лежит. Юляша, может, и приложение к кубку, но восемь месяцев мы с ней весело трахались, и хорошо было. Думал так, пока в койку к врагу не прыгнула. Недоумение, раздражение, жажда доказать что-то.

Но отболело, забыл. Жизнь показала, что отболеть может все что угодно, кроме жажды скорости и победы.

Когда я Москву увидел, сам себе слово дал, что не проиграю. Агаев ее оскорбил, а такого мы не позволяем. Пусть Одинцова и незваная гостья в нашем городе и моем проекте, но гостья она – наша. И обижать можем тоже только мы.

Гашу смешок.

С трудом найдя свободное место на парковке во дворе, я поднимаюсь на нужный этаж. Звоню в дверь, потом открываю своим ключом.

– Рада, что тебе так весело! Прекрасный день!

Осознав, что и правда продолжаю неадекватно лыбиться, тру лицо, стирая с него следы радости и адреналинового куража.

На диване смятые одеяло и подушка. На столе – портрет Федора. Рядом свечки и иконы, аптечка, стакан воды и всюду кучи смятых салфеток. Воздух тяжелый. Мрачно. Мать опять весь день проревела.

– Привет, мам. Я тут кое-что купил. – Поднимаю пакет.

Хочу наклониться и клюнуть ее в щеку, но она резко отходит и сразу убегает в ванную. Включает воду на максимум, словно поток способен заглушить рыдания.

Черт.

Беспомощность ледяными щупальцами вдоль позвоночника тут же, вкупе с чувством вины. Я ерошу волосы на затылке и несколько секунд просто стою. Потом разуваюсь и прохожу в комнату. Достаю из пакета продукты, открываю окно на проветривание. Проверяю таблетки, которые пьет мама. В этот раз, надеюсь, не перебрала. В позапрошлом году было жутко, когда будил, а она не просыпалась.

– Слушай, я купил твой любимый ликер. Помянем? У тебя лед есть? – стараюсь говорить весело и громко.

После смерти Федора мать совсем замкнулась, отдалилась от друзей и подруг, уволилась с работы. Сидит в четырех стенах, смотрит турецкие сериалы и с ума сходит. Но началось все с развода.

Я открываю морозилку и ищу лед. Бокалы споласкиваю, ставлю на стол. Салфетки собираю в мусорный пакет.

Тишину прорезают рыдания-лезвия. Черт, и тишину, и душу.

Ну не могу я. Не могу я это бросить! Пробовал. Четыре года дом – научный центр – снова дом. Во сне снилось.

Подхожу к двери, стучусь.

– Мам, ну что мне, уехать? Я уеду сейчас.

– Уезжай! Отцу не забудь передать от меня пламенный привет!

Ослепляет вспышка злости, но гашу. У всех бывают тяжелые времена.

Когда-то моя мать, Людмила Смолина, была настоящей красавицей из интеллигентной семьи. Выучилась на врача, но работала в министерстве образования – так сложилось. Работа в больнице требовала отдачи и сил, а когда я родился, мама поняла, что не готова подарить детство единственного ребенка няне.

Как ее угораздило выйти замуж за простого автослесаря, который позже создал команду по картингу, что рвала всех и в стране, и за границей, – ума не приложу. Да, он был другом ее брата, но мало ли с кем дружат братишки?