Чтение онлайн

Власть консула не распространялась только на храмовый округ Атианы — хиджарский квартал, прямо говоря — и на округ Храма Кэммона, Утренней Звезды.

Любимая Богами в те времена не подтверждала свою торговлю ни захватами на побережьях, ни союзническими договорами, ни тяжеловесием военных кораблей. У Доготры были другие понятия, и порою она казалась почти незаметной. Но это именно на ее верфях корабелы изобретали суда, способные не только при попутном ветре оказываться недосягаемыми по скорости для любого соперника и почти для любого охотника, — но и два раза за год обернуться до самых далеких на западе вечно тонущих в пурпурных волнах заката Шелковых Островов.

Кстати сказать, из-за этой-то любви к усовершенствованиям и переменам доготрийские корабли с теми же самыми названиями — да хоть та же шайти — нынче вовсе не похожи на те, какими они были всего две тысячи лет назад; и вы, желая представить себе корабль, который потопил когда-то Гэвин, совсем напрасно будете смотреть на пятимачтовую шайти, нынче на рассвете легкой тенью скользящую в порт.

Рият нужно было где-нибудь остановиться; она могла это сделать у консула либо у распорядителя в торговой конторе Претави, но это означало бы чересчур пользоваться любезностью бани Эзехеза — пользоваться так, как будто бы она целиком ему — и Претави — принадлежит. О нет. По узким улочкам, мимо рабского загона на краю небольшого рынка, Рият добралась до ворот квартала Кэммона. Где бы она ни была, она ведь по-прежнему была родом из Доготры; и стало быть, имела право остановиться на земле, которую осеняет Держащий Ясеневый Посох своим усеянным звездами плащом.

Вкруг ворот Храма три огромные змеи замерли, свернувшись в клубки; одна бронзовая змея возвышалась на колонне по правую сторону ворот, вторая — по левую, а третья, обвивавшая ее, греясь на солнце, была живая.

Внутри было просторно и даже — вдруг, как-то сразу — тихо. Весь этот квартал был в общем-то храм. Склады были складами Храма, бешиканы были пристройками Храма, дом настоятеля и помещения для служителей были частью Храма, змеи, не дававшие слишком много воли мышиному племени, портящему товары, были не то чтобы змеи Кэммона — но было известно, что они дружат с ним. В самом деле, не может же бог, покровительствующий городу, не дружить с душами предков его жителей. Будь это иначе, души предков, уж конечно же, не стали бы благоволить к его Храму, покровительствовать ему и поселяться в нем, а прогнали бы неугодного им бога туда, куда всегда прогоняют неудачных и недобрых для доготранского народа богов.

Прежде чем въезжать во двор, Рият попросила змей освободить дорогу, пристукивая по земле носком башмачка. И служка, отворивший ворота, одобрительно улыбнулся колдунье за то, что она сделала это сама как полагается. Тем более что Рият тут же вложила ему в руку монету, как если бы это он сделал прошение о входе за нее.

В квартале Кэммона было не так уж и мало народу, но по сравнению с тем, что снаружи, казалось почти пустынно. Посторонние сюда не очень-то старались попасть. Змеи здесь чересчур по-хозяйски скользили под ногами.

Однако любопытных глаз всюду предостаточно. Рият знала, что успокоится только тогда, когда загонит свой фургон в один из внутренних двориков, который она собиралась попросить в свое единоличное распоряжение на ночь или две.

Настоятель был еще не старый человек, но с серебром, чуть заметно сквозящим в бронзовой великолепно-пышной бороде, и очень прямой, несмотря на бремя бесчисленных забот, — обычно мало имеющих отношение к Кэммону и сделавших его служителя похожим больше на энергичного кормщика или купца, мерятеля дальних стран. В своей узкой одежде — так полузабыто, по-родному не похожей на хиджарскую и здешнюю моды — он был как черная свеча на ступенях настоятельского дома. Говорят, мол, под черной дистолой лицемерие может скрываться не хуже, чем под всякой другой; но Рият не хотелось сейчас помнить об этом.

Настоятель не мог спуститься со ступеней, куда он вышел встречать Рнят, ради сановника чужого государства — всего лишь Кайяны; но с другой стороны, и Рият, уж конечно, не стала бы ронять свое достоинство Прибрежной Колдуньи, опускаясь на колени прямо на землю перед настоятелем всего лишь небогатого заморского храма в Тель-Претве. Приятно иметь дело с умным человеком. Рият преклонила колени на первой ступеньке, опустив почтительно голову, в то время как настоятель ожидал на второй; ему пришлось слегка наклониться, чтобы поднять ее — а точнее, прикоснуться к ее плечам, точно помогая ей подняться, — а уж что-что, но подняться Рият могла и сама. Настоятель оказался даже достаточно любезен, чтобы отвечать ей шутливым комплиментом — мол, красавицы и колдуньи живут здесь бесплатно, однако же согласившись принять от Рият пожертвования на обновление Храма, и даже много большие, нежели обычная плата за ночлег, отдаваемая тоже как пожертвования.

— Эти стены рады твоему пребыванию здесь, — добавил он. — Но мне будет приятней, если ты отдашь ему это сама, как сама открыла себе вход.

— Я женщина, — возразила Рият, — и я слаба. У меня не хватает сил смотреть на Светила.

— Ты можешь поговорить с ним через занавеси, — сказал настоятель, а Рият, помолчав, кивнула головой.

Доготранский жест.

— Хорошо, — сказала она.

Она вошла в Храм Утренней Звезды через западные двери. Внутри было почти темно — горели ароматические черные свечи, а окон здесь не было ни в стенах, ни в потолке; пышные люстры разжигали лишь в дни особых праздников, а сейчас казалось, что их вовсе нет, и в квадратном зале с бархатным пламенем свечей потолок навис почти над головой. Рият вошла в одну из ниш вдоль стен, задернув за собою черные шелковые занавеси; шелк был староват и местами протерся, хотя в свои времена крашен был тою же самой дорогой и прочной, красивою краской, что и дистола настоятеля, и верхнее широкое платье, надетое нынче на самой Рият. Должно быть, щедрые пожертвователи последний раз проезжали здесь, увы, давно. В то время, когда она входила, можно было разглядеть в глубине ниши еще одну занавесь, плотно задернутую над углублением в стене; потом черный шелк, колыхнувшись, закрыл ее от посторонних глаз. Мы не будем раздвигать его снова.

Наша повесть, отважно заглядывая в души людей и лики богов, и даже в тени столь темные, что живому солнцу вовек не рассеять их, останавливается перед маленькой нишей в стене Храма Кэммона — ибо самонадеянным и глупым показал бы себя человек, без должной подготовки решившийся судить звезды и их дела, или хотя бы судачить о них.

Рият торопилась, но пробыла там не менее времени, чем нужно, чтобы в водяных часах набежало на полпальца воды. И выходя из Храма (в темноте она едва не налетела на небольшую компанию матросов, пришедших поговорить с Исчисляющим Пути), она положила в кедровый ларец у дверей не только мешочек с пятью золотыми, о котором договорилась с настоятелем, но и еще свою шпильку для волос — шпилька была очень дорогая и искусно сделанная, в ладонь длиной и с тремя красивыми прозрачными камнями. Кроме всего прочего, она была так сделана, что при нужде могла пригодиться и как оружие.

Сложная прическа, и без того порядком истрепанная дорогой, сразу развалилась, и, когда Рият вышла из портала, заостренного вверху как луковица, встряхнув головой и зажмурясь от солнца, — ее бронзовые кудри, пышные и упругие, точно проволока, рассыпались по плечам — она не стала снова их собирать. Так и ходила — как ходят обычно доготранки, как ходила бы сама Рият, если бы все-таки стала женой горшечника.

В конце концов, это ей шло, а служанку, умеющую сооружать модные прически, она с собой не взяла. Лучше уж вовсе без прически, чем с плохой.

Тем временем двое ее слуг уже должны были добраться с поручениями — один до управляющего портом, а второй — до распорядителя в конторе Претави, если, конечно, тот получил известие, которое она выслала раньше с еще одним гонцом, и ожидает в конторе, а не уехал в гавань, или к агентам в близлежащих поселениях, или в другое место куда-нибудь, не оставив в конторе толкового приказчика, который мог бы его заменить. «Самое главное, Рият, — сказала она себе, — помни: ты предусматривала, что все это еще и как возможно».

Сама она отправилась в гавань на этот раз пешком. И гавань, нельзя не сказать, вовсе не показалась ей переполненной. В порту Претва после штормов начинается пренеприятная волна-тягун, и, отлично зная, как умеет она бить корабли о причалы и друг о друга, благоразумные люди заранее вывели свои суда на незащищенный внешний рейд; неблагоразумные могли сейчас наблюдать, как от равномерно проходящего влево-вправо тягуна их корабли каждые полчаса прыгают, как разгоряченные кони, норовя оборвать свои канаты или обмакнуть мачты в волну; те же, кому с самого начала не повезло с местом на внутреннем рейде, имели теперь возможность немного позлорадствовать, и, может быть, они и делали это. Рият злорадствовать не могла: военные галеры помещались здесь же, на внутреннем рейде, и подвергались опасности, стоя у причала.