Чтение онлайн

Брунхильде понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что солдаты уехали, а сама она по-прежнему жива. Люди, проходившие мимо, едва обращали на нее внимание, глядя порой с состраданием, но чаще — с презрением. Женщина ее возраста, оставленная вооруженными людьми у ворот монастыря, могла быть только женой-прелюбодейкой, или матерью внебрачного ребенка, или вдовой казненного преступника. О Брунхильде нельзя было подумать ничего иного, так была измята ее дорожная одежда и так робко она стояла перед воротами, не решаясь постучать. Наконец, она все же это сделала. Глаза ее были полны слез, сердце лихорадочно колотилось при мысли о том, что сейчас дочери окажутся в ее объятиях — или, напротив, она услышит страшное известие о том, что они мертвы.

В створке ворот распахнулось деревянное окошко, и в нем появилось суровое женское лицо. Не говоря ни слова, монахиня смотрела на королеву.

— Я… я Брунхильда, королева Метца и Остразии. Я приехала за своими дочерьми.

Ей показалось, что во взгляде монахини промелькнуло удивление, но она не была в этом уверена. Окошечко захлопнулось, потом послышался протяжный скрип, и ворота отворились. Не говоря ни слова (возможно, из-за обета молчания, мельком подумала Брунхильда), однако с почтением, сестра-привратница сделала ей знак войти, потом снова заперла ворота и повела королеву за собой к обители. Свой скудный багаж Брунхильда оставила у входа. Почти неосознанным жестом прижимая руки к груди — настолько она чувствовала себя грязной, — Брунхильда шла за своей проводницей, глядя лишь ей в спину и не замечая ничего вокруг, пока та не сделала ей знак сесть и подождать.

Через некоторое время послышался звонкий детский плач, и это вывело Брунхильду из оцепенения. Сестра-привратница вернулась в сопровождении настоятельницы, рядом с которой Брунхильда сразу же заметила маленькую хрупкую фигурку, вид которой вызвал слезы на глазах королевы. Ингонда, сияющая, горделивая и прямая, казавшаяся совсем взрослой в свои десять лет, держала на руках свою младшую сестру Хлодосинду, которая размахивала ручонками, пронзительно голося. Они выжили! Боже, как они были красивы!..

Брунхильда неловко поднялась, испытывая отвращение к себе за свой жалкий вид и грязную измятую одежду, но дочери тут же бросились к ней в объятия. Она тут же опустилась на колени, изо всех сил прижимая их к себе, не в силах произнести ни слова. Они долго оставались так, все вместе, одновременно плача, смеясь, целуясь; потом Брунхильда подняла покрасневшие от слез глаза к настоятельнице и поблагодарила ее кивком.

— Мы ожидали вашего прибытия, дочь моя, — сказала та. — Если вы пожелаете уехать, для отъезда уже все готово. И еще меня просили передать вам вот это…

Брунхильда взяла из рук настоятельницы пергаментный свиток, сломала восковую печать и быстро пробежала послание. Ее сердце сжалось, когда она узнала почерк Готико, а также прочитала между строк о его чувствах. Надежные люди ждут ее недалеко от монастыря, чтобы отвезти в Мелоден, во владения Гонтрана, где ее встретит Гондовальд с войском, чтобы сопровождать до самого Реймса. Там они будут под защитой Лу, графа Шампанского. Сердце Брунхильды учащенно застучало, когда она увидела имя Гондовальда. Если Готико доверил ему такую почетную миссию, это означало, что спасение Хильдебера завершилось благополучно и ее сын тоже жив и здоров. Брунхильда снова крепко обняла дочерей и разразилась рыданиями. Все опять становилось возможным.

Позже я узнала историю несчастного Мерове, моего супруга на протяжении нескольких дней. Однако прошло довольно много времени, прежде чем я поинтересовалась, что с ним стало, и еще больше — прежде чем я точно узнала обо всем случившемся.

Но первое время я о нем даже не вспоминала, да и мои приближенные позаботились о том, чтобы он исчез из моей жизни — не только потому, что хотели меня уберечь, но еще и потому, что стыдились за меня.

Да, это было так. Эти храбрые воины могли предать своего короля, не откликнуться на его призыв или оставить его умирающим на поле битвы, но считали недопустимым, что женщина использует свое последнее оружие для — того, чтобы остаться в живых.

Именно это я и сделала. Я использовала Мерове для того, чтобы сохранить себе жизнь, но не пыталась его соблазнить. Эта мысль казалась мне такой абсурдной, что я никогда, по сути, не верила его признаниям в любви. Я и представить себе не могла, какие последствия повлечет за собой эта любовь.

Можете его увести.

Стражники приблизились к Мерове, но, прежде чем кто-то успел дотронуться до него, он быстро поднялся, стараясь сохранить остатки достоинства, несмотря на свои слезы и почти непристойную белизну выбритого черепа. От его резкого движения табурет, на котором он сидел во время унизительной процедуры пострижения, опрокинулся и с грохотом ударился о каменные плиты — этот звук эхом глухо повторился под сводами зала, отчего все присутствующие вздрогнули. На полу вокруг Мерове были рассыпаны срезанные пряди волос — жалкие остатки былого свидетельства его принадлежности к королевскому дому. Кроме этого, несчастного принца лишили его богатых одежд, перевязи и оружия. Теперь он был одет в бесформенную монашескую рясу, однако она не придавала ему вид Божьего служителя, так же как и выбритая против его воли тонзура. В глазах всех, кто присутствовал при его бесчестье — знати, воинов, королевских наместников и даже слуг — Мерове скорее выглядел призраком, внушающим ужас своей мертвенной бледностью и скованной, неестественной походкой, когда он направился к выходу.

Фредегонда, сидевшая рядом с королем в главном зале суассонского дворца, старалась ничем не проявлять своих чувств. Таким и должно быть правосудие — равнодушным, суровым, не подвластным жалости и не обнаруживающим ни удовольствия, ни угрызений совести при исполнении кары. Мерове навсегда был изгнан из королевской семьи. Он больше не был принцем и даже не имел права носить оружие. За предательство семьи он отныне обречен был всю жизнь провести в монастыре Сен-Кале, недалеко от Манса. Таков был приговор короля.

Однако было уже слишком поздно — повсюду распространились слухи о побеге Брунхильды. Говорили, что побег осуществился вовсе не благодаря Мерове, который действовал втайне от отца, но, напротив, королева Остразии была освобождена по личному приказу Хильперика. Говорили, что король позволил запугать себя посольству остразийцев, которые заверили, что не имеют отношения к недавнему нападению предателя Годвина на Суассон, но в то же время дали понять, что нечто подобное с их стороны и впрямь может произойти, если им не вернут королеву. Фредегонда слишком хорошо знала своего супруга, чтобы поверить в подобную слабость, но у многих возникали сомнения, тем более что Хильперик ничего не опровергал; во всеуслышание было лишь сказано, что Брунхильда сбежала, воспользовавшись нападением на Суассон, отъездом короля и всеобщим замешательством. Возможно, ради этой цели она вступила в заговор с участием Годвина.

После некоторого размышления Фредегонда приняла последнюю версию, которая, по крайней мере, подтверждала все вероломство этой шлюхи Брунхильды, а также ее полное равнодушие к своему так называемому супругу. По сути, раз уж никак нельзя было казнить Брунхильду после ее второго замужества, лучше всего было разрушить этот позорный брак: освободить одну, заточить другого. Если взвесить все обстоятельства, сейчас было даже лучше, что Брунхильда вернулась в свои владения: нет ничего опаснее врага в ваших собственных стенах…. К тому же этот побег осуществился явно благодаря чьей-то помощи или, по крайней мере, попустительству. Надо будет подумать об этом позже.