Чтение онлайн

Очень показательно для оценки идеологического субстрата европейской формации служит то, что образ пророка Неер выставляет не в духовном, а в сугубо реальном виде, в форме социального деятеля — мессии всеобщей справедливости классового порядка. У Неера сказано, что «… философия иудейская стремится познать человека не в его сокровенной природе, а в его проявлении, в его существовании». Следовательно, не дух, а материя, «существование», определяет философскую специализацию французского ученого, какую он хочет увидеть в еврейском мире, и соответственно этому Неер достаточно полно раскрывает содержательную сущность европейской формации, дополняя в этом направлении глубокомысленные реминисценции Э. Левинаса и К. Шалье, хотя сам об этом не подозревает: «В иудаизме религиозное призвание человека социально, но оно — призвание. Там, где из-за своего общественного, политического, экономического статуса человек рискует утратить возможность слышать или быть услышанным, там, где его подстерегает глухота или удушье, там должна появиться сила, которая, не разъединяя людей, восстановила бы его голос и личность. Такой силой, таким рычагом человечности, необходимым для построения истории, иудаизм обладает с первого дня „союза“: это пророчество, его социальное и экономическое содержание — отказ от отчуждения… Таким образом, пророк — на стороне бунта, на стороне неотторжимых прав голодного — на хлеб, беженца — на приют и безопасность, изгоя — на равноправие и самостоятельность. Пророк не формирует эти права, а прилагает созидательное усилие, необходимое для их осуществления, даже если оно приведет к разрушению установленного строя. Предлагая миру XX века включить в свое развитие пророческие ценности, иудаизм полностью осознает их революционный характер и предпочитает действовать против капиталистического, националистического, консервативного эгоизма в пользу социалистического, универсалистского, прогрессивного альтруизма. Да и как может быть иначе? Вся история иудаизма сформировалась под воздействием бедняков, обездоленных и гонимых; это они воздвигли библейский Город, построили Синагогу, образовали еврейский народ и не позволили отождествить его с кастой, с духовенством, с буржуазией» (1991, с. с. 107, 108; выделено мною — Г. Г. )

Вовсе не случайно в ноуменальном отношении декларации Неера не находят подтверждения в истории, ибо они не соответствуют сути еврейского исторического сознания, ибо не под «воздействием бедняков, — обездоленных и гонимых» формировалась еврейская судьба. Подлинные творцы еврейской истории, — Hoax и Авраам, Иаков и Исаак, Иосиф и Моисей, — действительно были бедны, нередко обездолены и часто гонимы, но вовсе не этими качествами определялся их созидательный потенциал, а были они титанами духа и рыцарями веры, и ничто иное, как еврейская Тора, не свидетельствует с такой убедительностью, что гегемонами еврейской истории выступают отдельные личности, а именно, еврейские пророки, но никак не народ и эксплуатируемые массы. И хотя суждения А. Неера с их социалистическим, доходящим до большевистского, уклоном, весьма схожие на политическую демагогию, не типичны для европейской формации еврейства в целом, но достаточно симптоматичны для общей характеристики еврейской духовности на европейском культурном пространстве. А симптомами выступает система аргументации, какую Неер использует для обоснования своей концептуальной идеи о социальном пророчестве и в силу которой корни «социалистического, универсалистского, прогрессивного альтруизма» таятся в еврейской древности, а именно, в известном учении фарисейства. Предпосылками тут служат те указания, предположения или намеки на субстатуированную доктрину «каждый ответственен за каждого», которые их авторы в изобилии извлекают из еврейского Талмуда, тогда как Тора не приемлет их концептуально. Так, к примеру, мудрецы Талмуда говорят, «что все мы в ответе друг за друга» (Санхедрин 27б), а в другом месте эта же мысль подана в форме назидательного совета: «Ибо следует стараться быть угодным людям так же, как следует стараться быть угодным Богу» (Шкалим 3:2). Целевое отождествление «угодничества» перед людьми (поведенческая норма) и «угодничества» перед Богом (духовная норма) образует типичное отношение в порядке круговой поруки — догмата концепции субституции и ответственности, и оно же укоренено в фарисейском воззрении.

Учением фарисеев Неер обосновывает социальную сторону своего «еврейского человека»: «Л. Финкельстайн (американский раввин, идеолог современного талмудизма — Г. Г. ) показал, что фарисейство в своей основе было бунтарским движением простого крестьянства и бедного третьего сословия против крупных землевладельцев и богатой буржуазии Палестины. А Макс Вебер (считается основателем социологии религии — науки, которая в понятиях иудейской формации духовности, кажется нелепостью — Г. Г. ) верно отмечает, что в Талмуде, этом огромном зеркале фарисейского мира, отражающем подлинное лицо еврейской религии, центральное место занимает плебей. В эпоху Второго храма иудаизм ориентируется на плебейское общество, отвергая не только саддукейство, представляющее духовенство и буржуазию, но и ессейское движение с его монашеским духом» (1991, с. 106-109; выделено мною — Г. Г. ). Однако декларация о классово-пролетарской природе фарисейства, на что делает упор Неер, несомненно исторически ошибочна, ибо апологетами фарисейства были и первосвященники, и старейшины, и высший слой священнослужителей из касты левитов, хотя мысль о зарождении классового движения в недрах еврейской истории была популярна среди социалистов Европы, откуда она перекочевала в европейское еврейство. Талантливый идеолог социализма Карл Каутский писал: «Но хотя иудейской историей до сих пор занимались почти исключительно теологи, для которых религия — все, а борьба классов — ничто, все же и они, наконец, пришли к заключению, что противоположность между саддукеями и фарисеями была, по своей сущности, не религиозной, а классовой, что это была противоположность, которую можно сравнить с существовавшей до Великой французской революции между дворянством и третьим сословием». Неером непроизвольно была показана самая значительная черта, отличающая европейскую формацию от первородного еврейства, — наличие социальных отношений. Социально-экономические отношение или капитализм есть плоть от плоти христианско-европейского бытия и истории, но высочайшие авторитеты в этих отраслях порождены европейским еврейством, — это Карл Марке в политэкономии и Эмиль Дюркгейм в социологии; в последующем изложении будет больше места оказано теме социальных коллизий при становлении сионистского течения в еврействе XIX-XX веков. Здесь же требуется избавиться от очередного заблуждения в еврейской истории: общественные коллизии в древнееврейском обществе носили не социально-классовый, а духовный характер, и основополагающее противоречие в сообществе сынов Израилевых базировалось вовсе не на имущественном противостоянии фарисеи-саддукеи, а на духовном конфликте пророки-левиты (еврейские священнослужители).

Духовный конфликт между пророками и священнослужителями (левитами) возник в связи с притязаниями левитов на политическую власть в еврейском сообществе, которая по Божьему заповедованию была отдана Моисеем пророкам, и свои претензии они стали предъявлять с момента приобретения сынами Израилевыми освобождения от египетского плена (см. библейскую притчу о «золотом тельце»). Библейская Книга Пророков насыщена страстными разоблачениями пророков, клеймящих левитов, погрязших в беззакониях (как образец: «Вы между тем суд превращаете в яд и плод правды в горечь» (Ам. 6:12), лжи и корысти и ради политической власти пренебрегающих Божескими повелениями и уложениями, — последний в славной когорте пророков Малахия обличает: "Вы говорите: «тщетно служение Богу, и что пользы, что мы соблюдали постановления Его и ходили в печальной одежде пред лицем Господа Саваофа? И ныне мы считаем надменных счастливыми: лучше устраивают себя делающие беззакония, и хотя искушают Бога, но остаются целы» (Мал. , 3:14-15). Накал пророческих нареканий достигал столь высокого градуса, что удивил даже мастера политического диспута К. Каутского: «Счастливы пророки, что они не жили в Пруссии или Саксонии! Иначе не миновать бы им процессов за оскорбление, за возбуждение и по обвинению в государственной измене!». Искрометное столкновение Иисуса Христа с первосвященниками, законниками, фарисеями, — одна из ярких деталей Нового Завета, — есть не нечто подобное, а та же самая линия порицания политизированного священничества и та же коллизия пророк-левиты. Так что общественное развитие еврейства в изначальные древние времена осуществлялось на базе духовного противоречия, по отношению к которому социально-классовое противостояние, если и имело место, то в качестве вторичного и наложенного казуса. Притязания левитов или раввинов со временем оформились в грандиозную логию, называемую Талмудом, и приобрели свои опоры в виде фарисейского учения и коллективного органа (Синедриона). Талмуд создавался за счет новых законов, коллегиально принимаемых Синедрионом и опирающихся на положения фарисейского учения (М. Бубер, представитель европейского еврейства, а потому сторонник фарисейства, называл его «лишмах» — учение о самом себе), хотя официально провозглашается, что Талмуд происходит из истолкования заветов Торы (так называемое Устное Учение). А. Неер точно назвал Талмуд «огромным зеркалом фарисейского мира», а К. Каутский также верно опознал механику талмудистского истолкования: «На основании нового „закона“ можно было все доказать, надо было только обладать достаточным остроумием и памятью, чтобы знать наизусть все законы и уметь их цитировать. К этому, в сущности, сводилась вся раввинская премудрость. Она не ставила себе задачей исследование жизни, а, напротив, старалась вдолбить в голову своим ученикам точное знакомство со священными книгами и довести до высокой степени совершенства их способности к казуистике и рабулистике при истолковании этих книг. Конечно, бессознательно для себя, она поддавалась влиянию окружающей жизни, бившей вокруг нее ключом, но чем дальше развивалась эта раввинская школьная мудрость, тем скорее она переставала являться средством понять эту жизнь, а, следовательно, и влиять на нее. С одной стороны, она превращалась в искусство путем изумительной юридической казуистики и крючкотворства перехитрить весь мир и даже самого бога, а с другой стороны, она приучала во всяком затруднительном случае утешаться и поучаться при помощи какой-нибудь благочестимой цитаты. Познанию мира она не способствовала ни на йоту. Наоборот, она погружалась во все более глубокое невежество относительно внешнего мира» (1990, с. с. 259, 210, 271).

Если для доказательства неоднозначности и разносторонности еврейского быта, учения и традиции необходим какой-либо реальный предмет, то более выразительного примера, чем Талмуд, не существует. Со всех сторон, — с рациональной, к которой в Талмуде наблюдается явная склонность, либо с вдохновенной, откуда по определению исходит фарисейское учение «лишмах», — Талмуд содержит как позитивные, так и негативные еврейские качества. Поэтому вопрос о Талмуде в свете еврейской духовности не решается так просто, как отношение последней к Торе, которая по требованию выступает прародительницей еврейской духовности. Потому так часты противоречивые оценки Талмуда даже у одних и тех же аналитиков и даже в одном и том же исследовании, как это случилось с незаурядным американским историком Максом Даймонтом. Говоря о времени зарождения Талмуда Даймонт заходится в эминентном вещании: «Талмуд стал той силой, которая спасла еврейство. Он оказал решающее влияние на весь ход еврейской истории в ее запутанном блуждании в недрах сасанидской, мусульманской и феодальной цивилизаций. Он стал тем мостом, который соединил востонное еврейское прошлое с западным еврейским будущим». А, подойдя к ХV веку, устало констатировал: «Талмуд, раньше проникавший во все области человеческого знания, теперь стал сужаться до рамок руководства для повседневного существования. Почва еврейской учености больше не питала корни талмудического дерева. Его крона стала обнаруживать первые следы увядания. Новым идеям становилось все труднее циркулировать по его склеротическим артериям». И тем не менее с полным прилежанием следует отнестись к пониманию этим исследователем исторического назначения Талмуда: «Задачей его было сплотить евреев в единую религиозную общину и сохранить основу социальной общности» (1994, с. с. 213, 236, 227), ибо здесь выражены духовностные тенденции Талмуда, но тут отмечен социальный, а не духовный аспект этих тенденций, что является характерным для исследователей еврейского Талмуда, тогда как при изучении еврейской Торы целиком превалирует духовный концепт.

Новшеством, внесенным в эту проблему профессором А. Неером, служит то, что социальный фактор он определил как «плебейское общество» и «плебейским», таким образом, является фарисейское учение, а также внутреннее содержание Талмуда, ибо, по мнению А. Неера и его раввинских сподвижников, «плебей» есть основное действующее лицо в фарисейском постулате и талмудистской доктрине. Это означает, что плебейское фарисейское учение вносит в Талмуд то, что отсутствует в Торе и что, естественно, должно соответствующим образом сказаться на характере духовностных потребностей Талмуда. С. М. Дубнов, оценивая с исторической стороны духовное достояние фарисеев, писал: «Фарисеи были преемниками хасидеев, или благочестивцев. Они думали, что религиозные законы должны управлять жизнью каждого еврея в отдельности и всего еврейского народа в целом. Фарисеи строго соблюдали не только все писаные библейские законы, но также все обычаи и правила, сохранившиеся путем устного предания. Сверх того, их вероучители создавали новые законы, которые дополняли или исправляли старое законодательство согласно требованиям жизни. Они утвердили в народе некоторые основы религии (догматы), которые не были достаточно ясно изложены в библии. Фарисеи особенно укрепили в народе веру, что Бог воздает каждому человеку по его заслугам после смерти, ибо душа человека не умирает вместе с телом, а продолжает жить в высших мирах. Души хороших людей там блаженствуют, а души дурных людей мучаются за грехи, совершенные на земле. Таков закон высшей справедливости, установленный Богом» (1997, с. 251). Фарисейское новшество запеленговал (!) и Иосиф Флавий: «Они приписывают все судьбе или Богу; хотя выбор между праведными и неправедными поступками по большей части зависит от человека, тем не менее судьба присутствует в каждом человеческом действии. Душа не подвержена гибели, но лишь души добродетельных входят в тело человека, тогда как души порочных подвержены вечному наказанию» (1996, с. 127-128). Итак, постулат воскрешения душ, рок судьбы, принцип потусторонней справедливости, а в совокупности мистическую мотивацию, какой Тора лишена по своей природе, вносят фарисеи в еврейское мировоззрение и заполняют внутреннюю емкость Талмуда. Это и есть то плебейское содержание, каким Тора отличается от Талмуда, и оно не дополняет либо углубляет первородную суть Торы, а напротив, — создано в качестве противовеса этой последней, формируя плебейскую противоположность аристократической. Особенность фарисейской идеологии, которую А. Неер и согласные с ним раввины называют плебейской, заключена не столько в мистическом ее свойстве, от которого сильно пахнет язычеством, а в коллективистском качестве всей фарисейской духовной композиции, которая смонтирована на полном отсутствии какой-либо значимости индивидуальной личности, а потому за Талмудом социальные функции признаются в качестве основных признаков.

В общем и целом плебейская консистенция фарисейства и талмудизма, включая мистическую и коллективистскую характеристики, разрушает коренной образ еврейской духовности, ибо ни при воскрешении душ, ни при фатализме судьбы, ни, особенно, при достижении «высшей справедливости», нет признаков religare, нет места добродетели до-верия и, наконец, если в фарисейском мире еще возможно существование еврейских слез (par excellence, физиологических слез), то на наличие духовного еврейского смеха нет и намека, а имеет место слепая покорность. Отсюда возникает собственно фарисейско-плебейский казус, что в основе всего сущего в еврейском мира полагается первопричинный религиозный фактор, по сути которого духовность как таковая не только производное, но и попросту излишнее проявление. Итак, в разрезе духовного подхода являет себя новый нюанс, который не имеет веса вне проблемы духовности, — отношение аристократизма (в понимании «изысканный», «вдохновенный») личности и плебейства коллектива, что, в свою очередь, рождает новую коллизию: аристократическая Тора против плебейского Талмуда. Концептуальным исходом подобных ноуменальных усилий служит выход на объективный критерий самого весомого различия между Торой и Талмудом, взятых в качестве конструктивно различных духовных моделей еврейского духа: Тора суть продукт индивидуального творчества пророка Моисея в соавторстве с богом, а Талмуд суть результат коллективного труда на протяжении многих столетий (по М. Даймонту, с 500 г. до н. э. до 500 г. н. э. ) и находящегося под коллегиальным протекторатом Синедриона (еврейского административного органа). Этот объективный критерий разделения, как и сама коллизия Тора-Талмуд будет в дальнейшем рассмотрении представлена в качестве особого ракурса еврейской духовности, свернутого в Моисеевом Декалоге, здесь же в форме первого приближения показаны формальные очертания дуалистической природы еврейского духовного наследия.

Итак, подытоживая, требуется заключить, что еврейская духовность представляет собой специфически еврейскую модификацию свойства человеческого духа, а именно: коллективного в индивидуальном, которое, данное в онтологической форме как слезы мира, не является однородным образованием и объективно расчленяется на две части, названные здесь европейской и иудейской формациями, при этом коллизия Тора-Талмуд, оплодотворяющая важнейший когнитивный момент в проблеме еврейской духовности, служит одним из опорных оснований. Со своей стороны, эта схема членения претендует на право незнаемого до того аналитического средства при рефлексии русского еврейства, историческое своеобразие которого было доказано давно. Формационное строение еврейской духовности становится методологической основой сравнительного сопоставления европейского еврейства, которое прямо соотносится с европейской формацией еврейской духовности, и русского еврейства, отождествление которого с иудейской формацией духовности стоит в условиях принятой в этом трактате аналитической теоремы. Следовательно, по признаку дуализма еврейской духовности в онтологическом значении выкристаллизовывается два важнейшие класса еврейства, наличествующих в изгнании (галуте): русского и европейского. Подобная классификация не представляется новостью даже как дефиниция, т. е. со стороны однозначного определения, а количество разнообразных доводов и свидетельств, говорящих об их самобытном качестве весьма велико; имманентно-духовная содержательность этих классов (только самостоятельные формации еврейской духовности) положена главным и генеральным критерием их различия, а генетический фактор удостоверяет их сходство как изгнанных евреев. Иx распад обязан одной исторической эпохе: в Европе европейское еврейство явилось как продукт эпохи эмансипации, ставшей последствием Великой французской революции и итогом либерально-гуманистической эволюции в условиях возрожденческого (просвещенческого) восстания христианского духа Европы; в России русское еврейство появилось в силу чисто прозаических причин, обусловленных разделами Польши (1772, 1793, 1795). (Гипотеза о проникновении в Россию евреев с востока, точнее, юга, через посредство так называемого хазарского каганата блистает полным отсутствием духовностного начала, умноженного на авторское самомнение и настойчиво подогнанные факты. Достойно удивления, что в числе сторонников этого экзальтированного исторического вымысла оказался столь серьезный и почтенный ученый, как Юлий Бруцкус).

Хотя в среде европейского еврейства понята суть эмансипации евреев в европейское общество, при которой еврей за обладание европейской культурой должен заплатить отказом от своего еврейского достояния, и эпитет «эмансипированный» синонимировался (правда, по большей части у малопрофессиональных аналитиков, типа Семена Резника) у евреев с гневным существительным «выкрест» и набирал очень внушительную коллекцию еврейских «дегенератов»: М. и Ф. Мендельсоны, Генрих Гейне, Карл Маркс, Бенджамин Дизраэли, Альберт Эйнштейн, Эмиль Дюркгейм, Семен Франк… Тем не менее эмансипация, опирающаяся на европейской почве на образование и просвещение (хаскалу), служило знаменем благодетельности еврейского гражданского равноправия, уничижающим русское еврейство перед лицом европейских достижений еврейства. С. Резник писал: «Но насколько подходящей была почва для гаскалы в Германии, Франции, Англии и других странах, настолько она была неподходящей в России, где оторванное от Запада еврейство прозябало в нищете и бесправии и давно уже не развивалось духовно» (200З, с. 75). Из этой не очень-то глубокомысленной сентенции профессор Шломо Авинери еще до Резника выковал субстрат научной позиции: «В XIX веке подавляющее большинство евреев было сосредоточено в пределах Российской империи. Если на Западе евреи уже вкусили плоды эмансипации в процессе уравнивания в правах, то на бескрайних просторах России еще господствовала все та же политика открытой официальной враждебности к еврейскому меньшинству. Так как и в прочих областях жизни России подлинной либерализации не было, то и евреи этой страны не знали тех благ, которые достались их собратьям на Западе в результате Французской революции» (1983, с. 86).

Необходимо требуется знать, что аналогично, как европейское еврейство стало самостоятельным галутным образованием под воздействием внешнего эмансипационного процесса, так русское еврейство должно стать таковым в результате активной динамики во внутрирусских условиях, только явления, обеспечившие русскому еврейству самобытность и своеобразие, не связаны пропорциональным образом с западноевропейской эмансипацией евреев и всецело принадлежат стилю и характеру внутреннего российского развития. А. И. Солженицын высказался оригинально по этому поводу: «Роль маленького, но энергичного еврейского народа в протяжной и раскидистой мировой истории — несомненна, сильна и даже звонка. В том числе и в русской истории. Однако она остается исторической загадкой для всех нас. И для евреев — тоже. Эта странная миссия — отнюдь не приносит и счастья им» (2001, ч. 1, с. 416). В силу того, что русское еврейство поставлено Солженицыным в плоскость русской истории, только сделано элементом российской судьбы, не затронутой европейской эмансипацией, а также по причине того, что оно (русское еврейство) воспринимается в качестве «исторической загадки», только в режиме иррациональной еврейской духовности, и наконец, благодаря тому, что автор чувствует еврейскую боль и понимает, что «Эта странная миссия — отнюдь не приносит и счастья им», дилогия А. И. Солженицына «Двести лет вместе (1795-1995)» полагается основным документом по осмыслению феномена русского еврейства и главным предметом данного мной аналитического обзора по еврейской тематике. Обосновывающим основанием служит то обстоятельства, что сочинение русского писателя является единственным монографическим исследованием на эту тему, появившееся на русском языке за последние восемь десятилетий (последней по сроку я числю работу академика А. И. Тюменева «Евреи в древности и средние века», 1922 год; в 2003 году издательство «Крафт+» переиздало монографию А. И. Тюменева). Как бы не относиться к творению А. И. Солженицына, одно должно быть бесспорным: Солженицын воссоздал тему русского еврейства, некогда оплодотворявшую собой весь так называемый еврейский вопрос в России, и в этом состоит заслуга русского писателя: его исторический экскурс в область зарождения и становления русского еврейства, его открытия на этом пути и его упущения в этой же сфере, одинаково делают русское еврейство объектом особого внимания и источником неординарных умозаключений.

Удивительным образом смотрится сложившаяся ныне ситуация, где одновременно с диатрибой Солженицына появился ряд других изданий монографического вида с аналогичным содержанием, как бы создавая ренессанс темы русского еврейства: это прелестная двухтомная русско-еврейская антология «Быть евреем в России» под редакцией Н. Портновой; интереснейшее собрание «Евреи и русская революция», изданная О. В. Будницким; переиздана монументальная двухтомная «Книга о русском еврействе»; чудесная трехтомная история российских евреев, рассказанная Феликсом Канделем под названием «Книга времен и событий». К этому следует, видимо, упомянуть о профессиональном содружестве редакций «Гешарим» в Иерусалиме и «Мосты культуры» в Москве, что само по себе симптоматично в жанре русского еврейства. Каждое из этих изданий по особенному и со своей стороны обнажает черты развития русского еврейства, какие имеют значение для мирового еврейства в целом и истории Российского государства в частности. Последнее обстоятельство находится в центре аналитического интереса Александра Солженицына и, собственно, появление трактата на еврейскую тему именно этому и обязано. Русское еврейство в качестве самобытного элемента всемирного еврейского племени вовсе не является открытием Солженицына, а русский писатель напоминает о временах, когда русское еврейство, будучи неким общественным формированием в царской России сосредоточило, по мнению многих авторитетов, всю мощь и значение мирового еврейства и в таком качестве выступало составляющим моментом русской истории. Подобная постановка, — а именно этим сочинение Солженицына отмечает свою уникальность в воссоздании темы русского еврейства, — высвечивает некую особую грань во всегда актуальном многограннике еврейского вопроса.