Сливовое дерево
Шрифт:
— Пойдем, Кристина, — поторопил опа, обняв за талии ее и бабушку.
Генрих придержал дверь, и они вступили под церковные своды всей семьей, поддерживая друг друга, словно одного из них могло в любую минуту унести ветром.
За окном стоял холодный серый день, но здесь, напротив, разливались свет и тепло, повсюду горели свечи, и воздух был наполнен запахом многовековой древесины и тающего пчелиного воска. В отличие от готического собора Святого Михаила, эта скромная церковь была построена из грубо отесанных колонн и балок. Изнутри она напоминала полукаменный амбар с открытыми стропилами, гигантскими фермами, оштукатуренными стенами соломенного цвета, крашеным потолком и деревянным полом. Задняя лестница вела на галереи, сооруженные из балок, которые простирались над нефом.
Эта маленькая прочная церковь простояла более пятисот лет. Кристина старалась представить себе людей, которые когда-то сидели там же, где она сейчас, и просили Бога придать им сил, даровать мир и вернуть домой любимых целыми и невредимыми. Она проводила рукой по вытертой лоснящейся поверхности деревянной скамьи, жалея, что не может установить связь с душами тех, кто жил сто лет назад. Она нуждалась в духовном проводнике, который бы заверил ее, что она перенесет эту боль, что бы ни случилось, что в конце концов все уладится. Церковь видела не только войны, моровые поветрия и похоронные тризны, здесь веками венчались и крестились, справляли Пасху и Рождество. Потолочные балки украшали цветами и свечами, душистыми еловыми лапами, раскачивающимися венками из лент и ягод. Кристина закрывала глаза и старалась зарядиться силой от толстых стен, высоких окон, коренастых скамеек, священного алтаря.
В этот миг заиграл громадный орган, и церковь наполнили голоса певчих, исполняющих древние гимны. Эти мелодии звучали до ее рождения и до этой войны. И будут по-прежнему звучать после войны. Избежит ли отец смерти? Выживут ли все они? Мурашки побежали у Кристины по коже, сердце зашлось в груди, объятое любовью и страхом, восхищением и печалью. Она подумала о тысячах людей, которые до нее пели и слушали те же гимны, которые испытали все наслаждения и невзгоды жизни и сейчас покоились на местном кладбище.
Каждый день тысячи солдат гибли на полях сражений. Тысячи мирных жителей погибали под бомбами. Беда не может не коснуться ее семьи. Будь то ее отец или любой из них, из миллионов страждущих, война никого не обойдет стороной. Для тех, кто развязал кровавую бойню, люди — лишь бездушные цифры, голая статистика. Хор набрал крещендо, и Кристина не могла больше сдерживать свои чувства. По щекам у нее покатились горячие слезы. Знакомый ей мир разваливался на части, и она была бессильна остановить эту катастрофу.
Глава восьмая
В начале 1941 года военные действия еще не подступили к родным местам Кристины, но все чувствовали их приближение. Так предстоящая гроза угадывается по черным тучам и отдаленным раскатам грома.
В течение января соседние города Вюрцбург, Карлсруэ и Пфорцхайм подвергались бомбардировкам. Люди на улицах обменивались тревожными взглядами, словно говорили: «Слышали? Неужели скоро и до нас докатится? Будем ли мы спать сегодня ночью?»
Из окна третьего этажа в коридоре возле своей комнаты Кристина могла видеть мерцающие отблески горящих городов, на ночном горизонте поднимались красные пульсирующие грибы. Если ветер дул в направлении Хессенталя, то при открытом окне были слышны глухие отзвуки падающих бомб, отдающиеся в земле, как удары исполинского кулака разъяренного бога.
В первые дни февраля по каменным стенам и оштукатуренным фасадам извилистых улиц расклеили новые плакаты, предупреждавшие, что изменников родины — то есть тех, кто слушает неприятельские радиостанции, читает зарубежные газеты или верит вражеской пропаганде, — ждет виселица. В ежедневных продуктовых очередях, в которых Кристина выстаивала часами, иногда лишь затем, чтобы узнать, что все распродано, люди озирались через оба плеча, прежде чем шепотом заговорить с соседом. Она была потрясена, когда услышала новую присказку: «Господи, лиши меня дара речи, чтобы мне не попасть в Дахау».
Первое письмо от отца пришло в середине марта, и мутти дрожащим голосом прочитала его домочадцам вслух:
Дражайшая Роза и все мои родные!
Словами не выразить, как я скучаю по всем вам. Молюсь о том, чтобы вы были здоровы. Я пребываю в добром здравии. Нас усиленно тренируют, но еды дают вдоволь. Но я все равно с наслаждением вспоминаю ливерную колбасу и бутерброд с гибеншмальцем [45] , которые вы приготовили мне в дорогу, когда я поехал в Штутгарт. Я теперь закончил подготовку, и меня отправят на Восточный фронт прокладывать линии связи для наступающей Шестой армии вместе с Инженерным корпусом, который будет перестраивать рельсовые пути на другую ширину колеи, чтобы облегчить доступ нашим поездам снабжения. Я подписался на обязательный государственный заем, который, как нам сказали, даст хороший доход после победы в войне. Берегите друг друга. Я буду писать при любой возможности. Люблю вас. Скоро увидимся.
Heil Hitler,
45
Гибеншмальц (Griebenschmalz) — свиной топленый жир со шкварками (нем.).
Семья сидела за скудной трапезой. Зимой они питались в основном разведенным водой козьим молоком, отварной картошкой и похлебкой из репы. Кто бы мог подумать, что они будут скучать по тем временам, когда мутти оставляла коровье молоко в глиняном кувшине на ступенях погреба, пока оно не превращалось в простоквашу. Тогда кувшин ставили на середину стола, и все зачерпывали студенистое яство ложками, закусывая его посыпанной солью вареной картошкой. Мальчики обычно воротили нос, роптали и канючили, но сейчас, когда они не видели коровьего молока больше года, это простое кушанье наверняка показалось бы им вкуснейшим лакомством.
— Зачем Vater приписал «Heil Hitler»? — удивилась Мария.
— Иначе нельзя, — объяснил опа. — Перед отправкой солдатские письма прочитывают.
— Когда он вернется? — захныкал Карл.
— Как только сможет, — ответила мать.
— Mutti, — заметила Кристина, — кто-то украл петуха. Вчера еще он был во дворе, а сегодня исчез.
Мутти, скорбно сомкнув губы, убрала письмо в конверт и опустила в карман передника.
— Что ж, значит, весной не выведутся цыплята, и у нас не будет ни бульона, ни курятины, пока мы не добудем другого.
В конце зимы и начале весны мутти, ожидая письма от мужа, заглядывала в почтовый ящик ежедневно. Потом стала проверять почту раз в три дня. А в конце концов поручила это Кристине, поскольку разочарование всякий раз было невыносимым.
Кристина отправлялась за продуктами каждый день новой дорогой и высматривала во дворах и открытых дверях курятников украденного петуха. Трудно было поверить, что кто-то из соседей способен на подобную низость, но, похоже, во время войны прежние правила порядочности не действовали.
В конце мая более половины окружавших город полей лежали невспаханные и незасеянные — мужчины, которые избежали призыва в армию, были слишком стары, чтобы ходить за плугом с тяжелыми сеялками в руках. Несколько фермерских вдов из сил выбивались, чтобы хоть как-то вести хозяйство, поскольку держать теперь разрешалось лишь одну-единственную лошадь. Правда, в помощь каждой из женщин выделяли польского военнопленного или четырнадцати — пятнадцатилетнюю девушку из трудового лагеря, расположенного под Зульцбахом.