Чтение онлайн

— Зря мы ее отпустили, — лицо матери исказилось от муки. — Надо было спрятать ее на чердаке вместе с братьями. Я не смогла защитить вас обеих.

— Ты ни в чем не виновата, Mutti, — Мария не отрывала воспаленных глаз от Кристины. — Я ведь вернулась. Другим девушкам повезло меньше.

Кристина обвила Марию руками и крепко прижала к себе. Мария тоже обняла сестру, плечи ее содрогались от рыданий. Потом она встала и вытерла лицо рукавом.

— Не могу поверить, что вижу вас всех! — проговорила Кристина, силясь подняться. Руки ее были слабыми, а голова тяжелой. — Даже не знала, найду ли кого-нибудь из вас в живых, — потом, собравшись с духом, взглянула на мать: — А как Vater? Он пишет?

— Отец жив, — мать попыталась улыбнуться. — Пару дней назад мы получили весточку. А теперь ложись. Мы о тебе позаботимся. Хочешь есть или пить? Чего тебе принести?

Кристина заставила себя сесть.

— Я умираю от голода, — призналась она, откидывая одеяло. — Но больше всего мне нужна горячая ванна.

Мария и мутти попытались помочь ей встать, но она отказалась от их помощи.

— В кухне горит огонь?

— Ja, — ответила мутти. — Но тебя лихорадит, смотри, ты вся дрожишь.

Кристина встала и обхватила себя руками.

— Ничего, — проговорила она. — Карл, Генрих, как я рада вас видеть.

Мальчики приблизились к сестре, поспешно обняли и отошли, хмуро глядя на нее. Кристина улыбнулась им, чтобы показать, что все хорошо, и направилась в коридор. Мутти и Мария шли за ней по пятам, готовые поддержать, если она упадет. Братья и бабушка последовали за ними.

Когда Кристина ступила в кухню, ее встретили незабываемые запахи корицы и глазированных имбирных пряников. Какие божественные ароматы! Со слезами на глазах девушка оглядела печь, раковину, буфет, стол. Все выглядело таким знакомым и в то же время необычным, словно до сих пор она навещала это место только в снах или в другой жизни. Она уже и не чаяла снова увидеть этот уютный уголок. Кухня казалась просторнее, чем ей помнилось, в ярких, жизнерадостных цветах. Красные банки для сыпучих продуктов, желтые занавески, синяя плитка пола, скатерть в зеленую клетку — все казалось свежим и влажным, хоть окунай в эти краски кисть и разрисовывай небо. В сравнении с унылым однообразием Дахау даже мамин заношенный, латаный-перелатаный передник казался ослепительно белым.

Мутти держалась около Кристины, пока девушку не усадили за стол, потом закатала рукава и подбросила дров в печь. Ома, Мария, Карл и Генрих вошли гуськом в кухню, расселись на скамьях и не отрывали от Кристины изумленных глаз, словно у нее выросла вторая голова. По их смятенным лицам она заключила, что выглядит хуже, чем отец, когда тот вернулся домой. Стараясь не обращать внимания на эти взгляды, она смотрела, как мать суетится на кухне.

Руки Кристина держала под столом, обхватив левой правое запястье и прижав большой палец к татуировке, защищая выколотый на коже номер, как пациент после операции оберегает свежий шрам. Когда мутти поставила перед ней большую кружку с теплым козьим молоком и медом, Кристина натянула рукава синей кофты на запястья и взяла дымящуюся чашку левой рукой, правую же оставила на коленях.

Закрыв глаза, она вдохнула теплый пар и удивилась тому, что смогла ощутить запах сочной травы, которой питались козы, и цветочной пыльцы, собранной пчелами. Она сделала долгий глоток и немного подержала молоко во рту; оттенки вкуса маслянистого молока и сладкого меда ласкали язык. Нежный напиток успокоил ее саднящее, раздраженное горло.

— Теперь, — сказала мутти, — когда закончится война и твой отец приедет домой, я возьму последнюю банку слив и испеку Pflaumenkuchen, чтобы отпраздновать ваше благополучное возвращение.

Кристина подумала о том, что Исаак не дожил до освобождения совсем чуть-чуть, и почувствовала резкую боль в груди, словно кто-то потревожил незажившую рану. Она отхлебнула еще молока, предупреждая себя, что нельзя давать волю отчаянию. Сейчас нужно сосредоточиться на настоящем. Она находилась на кухне в родительском доме и сидела за столом с мамой, Марией, Карлом, Генрихом и бабушкой. Она была жива.

Мутти поставила в середине кухни металлическую ванну и наполнила ее кипящей водой из печи; в воздух поднимались завитки пара. Пока мама готовила ванну, бабушка отрезала два ломтя ржаного хлеба, намазала их сливовым повидлом и положила перед внучкой. Кристина откусила немного домашнего хлеба и… замерла. Глаза наполнились слезами. Она перекатила кусочек хлеба во рту и не смогла проглотить из-за появившегося в горле кома. Вкус рыхлого хлеба, сдобренного сладким повидлом, казалось, усиливался во сто крат, ничего вкуснее она никогда в жизни не ела. Это так ее удивило, что пришлось задержать дыхание, чтобы не подавиться от наслаждения, подаренного такой простой пищей. Кристина откинулась назад и приложила пальцы к закрытым губам; по щекам ее текли слезы.

— Что с тобой, mein Liebchen? — прошептала ома.

Девушка покачала головой:

— Ничего. Просто я счастлива, что снова дома, — она не торопясь дожевала хлеб и откусила снова.

Мутти достала полотенца, кусок домашнего мыла, чистую ночную рубашку и услала всех, кроме Кристины, с кухни. Заперев дверь, она помогла дочери освободиться от синей кофты и клюквенного платья. Когда она увидела мертвенно-бледное истощенное тело Кристины, на глаза у нее навернулись слезы. Кристина сняла чулки, принадлежавшие погибшей девушке, и, стуча зубами, поставила одну ногу в ванну. Мутти открыла дверцу печки и хотела сунуть в гудящий огонь чужую одежду.

— Не надо, — остановила ее Кристина.

— Почему? — удивилась мать.

— Потому что точно так же нацисты поступали с евреями.

Мутти, не говоря ни слова, с плотно сомкнутыми губами сложила одежду и оставила ее на полу.

Кристина забралась в ванну, медленно опустила дрожащее тело в почти обжигающую воду. Мыльная вода ласкала покрытую сажей сухую кожу, как шелк, запах лаванды приятно щекотал ноздри. Мать бережно отмывала воротник грязи с шеи, проводила мочалкой по плечам. От блаженства Кристина закрыла глаза, влажное тепло проникало внутрь ее тела, отогревая промерзшие кости, растапливая холод, как солнце расплавляет весной сосульки.

Мутти ни о чем не спрашивала, и Кристина была за это благодарна. У них впереди довольно времени, чтобы рассказать обо всем, что выпало ей на долю. Увидев выколотый на запястье номер, мать замерла и с ужасом уставилась на него. Кристина хотела спрятать руку, но мутти удержала ее. Она посмотрела на Кристину блестящими от слез глазами, провела пальцами по цифрам, потом поднесла руку дочери к губам и поцеловала, совсем как в детстве, когда она точно так же как целовала ее синяки и царапины.

По щекам у Кристины побежали слезы — она осознала, что переживает то же самое, что и Исаак после побега. Тогда он впервые за много месяцев питания лишь жидкой похлебкой и черствыми корками съел принесенный ею хлеб с повидлом. Потом он сидел в этой самой ванне, наполненной дымящейся мыльной водой, после того как бесконечно долго не мылся и не менял одежду. Он чувствовал то же самое, что и она сейчас, — невероятное облегчение и эйфорию из-за благополучного спасения. Должно быть, это невыносимо — после избавления от неволи снова попасть в рабство. Если бы сейчас она проснулась на жестких нарах в вонючем бараке и обнаружила, что освобождение ей приснилось, она бы умерла.

Мать намылила ее грязные волосы и ополоснула их свежей водой. После того как мутти тщательно вымыла Кристину с головы до ног, девушка выбралась из ванной и, стоя возле печки с чистым полотенцем на голове и плечах, позволила матери вытереть ее, совсем как маленькую девочку.

Мамины любящие руки надели ей через голову длинную фланелевую рубашку, натянули на выскобленные ноги теплые хлопчатобумажные носки, после чего мутти повела дочь наверх в ее комнату и уложила в постель на чистую пуховую перину. Истомленное тело Кристины словно погрузилось в мягкое белое облако, отяжелевшая голова утонула в пышной подушке, набитой гусиным пухом. Ей так же необходим был сейчас сон, как заблудившемуся в пустыне человеку вода; каждая жилка жаждала отдыха. Мутти сидела у кровати, гладила щеку Кристины и тихо напевала. Кристина повернулась на бок и заглянула в мамины глаза, полные слез.