Чтение онлайн

— Mutti, — прошептала она. — Исаак погиб.

Первое время мутти спала в комнате Кристины, охлаждала ее голову влажной тканью, когда дочь горела в лихорадке, успокаивала, когда та кричала во сне. Если Кристина пробуждалась посреди ночи и шарила по лицу и рукам матери, пытаясь выяснить, где находится, мутти зажигала на прикроватной тумбочке масляную лампу из бука. Оставлять лампу гореть целую ночь она не могла — электричество все еще не работало, и никто не знал, когда его подключат.

По утрам или днем, когда Кристина задремывала, ома сидела на стуле в ее комнате, чинила одежду, вязала. Карл и Генрих приходили поиграть с сестрой в шашки или в менч аргере дих нихт, а по вечерам Мария ей читала.

Все это время Кристина натягивала рукав ночной рубашки на запястье и водила большим пальцем другой руки по цифрам на коже. Она забывала свои ходы в игре с братьями, а в разговорах с бабушкой то и дело переспрашивала. Когда Мария ей читала, Кристина видела, как двигаются губы сестры, но не слышала ни слова. Мыслями она находилась в Дахау.

Дни становились длиннее и теплее, и мутти распахивала окна в комнате, впуская свежий воздух, пение птиц и благоухание цветущих слив, чтобы звуки и запахи новой жизни помогли скорее поставить дочь на ноги.

Когда Кристина соглашалась поесть, мать приносила ей теплый хлеб со сливовым повидлом, горячий чай и стакан за стаканом козьего молока. У семьи осталось всего несколько кур, мутти зарезала одну из них и сварила бульон с яичной лапшой, сделанной из остатков муки.

Несмотря на то что Кристина снова и снова возвращалась к тягостным воспоминаниям, ее больные легкие постепенно излечивались, и она чувствовала, как силы ее потихоньку восстанавливаются. Когда лихорадка спала, кошмары стали менее мучительными и жестокими. Через несколько дней Кристина могла уже глубоко вздохнуть, не испытывая боли, приступы кашля мучили ее гораздо реже. Спустя две недели девушка настояла на том, чтобы встать с постели и выйти к столу.

Война окончилась, в городе расположились американцы. От разъезжавших по мощеным улицам танков и джипов в домах дребезжали стекла. Теперь по дорогам не водили заключенных, сирены не завывали, с неба больше не сыпались бомбы. Но с продуктами дело обстояло хуже прежнего — союзники продолжали поддерживать установленную Гитлером и Герингом карточную систему. Некому было пахать землю, не из чего выращивать картошку, пшеницу, репу или свеклу.

Отец Кристины вернулся домой еще более худой и грязный, чем в первый раз, но невредимый. Увидев Кристину, он заплакал, размазывая по лицу копоть и пыль. Потом он медленно и осторожно, словно тело его остекленело и сделалось хрупким, опустился рядом с дочерью. Фатер держал руки Кристины в своих, и они беседовали о пережитом. В какой-то миг отец и дочь замолчали и встретились глазами. Это было понятно только им двоим: некоторые вещи столь ужасны, что о них нельзя говорить вслух, и то, что они оба видели, не оставит их до конца жизни. Затем в комнату вошла мутти и нарушила атмосферу единодушия. Фатер также принес весть о самоубийстве Гитлера в берлинском бункере и поведал о последних планах диктатора.

— Он намеревался разрушить всю страну до основания, чтобы союзникам ничего не досталось, — сказал отец. — Говорили, что по приказу фюрера бомбили концентрационные лагеря, чтобы скрыть свидетельства злодеяний. Те, кто управлял лагерями, также стали целями люфтваффе, поскольку Гитлер знал, что война проиграна.

— Накануне прихода американцев офицеры и кучка охранников бежали из Дахау, — проговорила Кристина.

Отец с отвращением покачал головой.

— И большинство из них уже слиняли за границу. Но не все. Мы видели, как эсэсовцы снимали униформу с мертвых солдат вермахта, чтобы раствориться в толпе.

Небо стало лазурным, деревья покрылись листвой, распустились нарциссы и тюльпаны. Еды все еще остро не хватало, но дети уже вернулись к своим беззаботным играм. Они называли американцев Schokoladenwerfers — шоколадомётами; когда их джипы проезжали мимо, ребятишки выскакивали на улицу, протягивали руки и криками выпрашивали конфеты и жевательные резинки. Карл и Генрих каждый день снимали с брошенных в старом школьном дворе немецких мундиров нашивки и медали и обменивали их у американцев на хлеб или странные мясные консервы в синих банках под названием «Спэм» [94] .

В последние несколько дней через город проходила французская армия, направлявшаяся в оккупированную Францией зону, что вызвало всеобщую тревогу.

— Держитесь подальше от французов, — предупреждал мальчиков отец. — Вчера они ходили по погребам, где люди хранят последнее, что у них осталось. Забрали все ценное, а остальное изгадили. Забили молодых барашков фрау Клаузе. Слава богу, американцы по домам не шарят.

В первый теплый день, когда мать отпустила ее на улицу, Кристина жмурилась от яркого солнечного света и после долгого времени, проведенного в постели чувствовала в теле скованность. На каменной террасе заднего двора она потянулась вверх, разминая одеревеневшие мышцы спины. Тело ее, прежде сильное и упругое, ослабело и потеряло гибкость. Одежда висела на ней, и поскольку ее собственные ботинки затерялись в чудовищных кучах Дахау, Кристине пришлось надеть изношенные башмаки, которые она еще до войны отдала Марии.

Кристина закуталась в кофту, нырнула под ветви грушевых и сливовых деревьев и направилась к забору посмотреть, дала ли ростки сливовая косточка, которую она посадила больше года назад. Девушка встала на колени возле покрытого прелой листвой углубления в земле, осторожно раздвинула пучки травы и скрученные листья. Ничего не выросло, ни намека на крошечный побег или распускающийся листик. На глаза навернулись слезы. Кристина хотела было выкопать косточку и выбросить ее, но представила, как после долгих холодных и ненастных месяцев та гниет в земле, изъеденная червями и ноздреватая. Так же как Исаак, сливовая косточка не пережила тяжелые времена. Кристина встала, сгорбившись под тяжестью горя, и побрела назад к террасе.

Сидя на стуле с плетеной спинкой, она смотрела, как мутти вскапывает новую грядку. Куры гуляли на воле, скребли землю, их оранжевое оперенье блестело на солнце. Услышав о возвращении Кристины, фрау Клаузе отдала Бёльцам кочета, и теперь красивый петух искал на дворе насекомых и червяков, покачивая красным гребешком, размахивая высоким перистым хвостом и сгребая когтистыми ногами траву. Когда он находил жука или многоножку, то низким «ко-ко-ко» призывал кур, потом брал извивающееся насекомое в клюв и бросал еду к ногам подбежавших птиц. Те расклевывали добычу на куски, а петух кукарекал и чистил перья, с важным видом выхаживая вокруг них. С тех пор как Кристина вернулась домой, весь мир расцветился дивными красками, и даже куры казались невероятно красивыми созданиями.

Девушка закрыла глаза и подняла лицо к небу, Слушая удовлетворенное кудахтанье и наслаждаясь ароматом цветов сливы и влажным запахом свежевскопанной земли. Теперь каждая травинка, каждая букашка и воробушек, каждый лист или дерево представлялись ей потрясающим подарком. Но хотя кожа Кристины впитывала тепло солнца, внутри у нее оставался лед, как на тронутой оттепелью замерзшей реке.

— Nein! — пронзительно закричала мутти.

Кристина резко открыла глаза. Мать бросила лопату и застыла возле дома, сжав руки в кулаки. Французский солдат, стоявший в соседском дворе, направлял винтовку на одну из их кур. Мутти не желала с этим мириться. Она сняла передник и стала размахивать им, отгоняя солдата; ткань трепетала на ветру, как белый флаг.