Чтение онлайн

Кристина почувствовала, что он удаляется. Она ждала, прижавшись лбом к крашеной штукатурке, пока не услышала, как злодей торопливо идет по переулку, и лишь тогда осмелилась оглядеться и приложила руку к лицу. Крови не было, но оцарапанную щеку жгло. Красный след от ногтя бывшего эсесовца разделил номер на запястье пополам.

Кристина попыталась понять, не видел ли кто-нибудь, что произошло. Окна близлежащих домов были раскрыты, но из них не таращились ошарашенные лица, не выглядывали любопытные дети. В переулке стояла кладбищенская тишина.

Девушка осмотрелась и, надеясь, что Штефан не вернется, направилась к просвету в противоположном конце каменного коридора. Через несколько шагов у нее перехватило дыхание. Кристина остановилась и прошлась пальцами по вискам. В глазах набухали гневные слезы. Нет уж, им ее не запугать. Девушка сжала зубы и ударила себя кулаками в бока. Длинными размеренными шагами она вышла из переулка на яркую просторную улицу.

По пути домой она почувствовала, как в мозгу скручивается запутанный клубок, заставляющий ее подозревать каждого мужчину в городе и видеть ловушку в любом закоулке. Брат Ханны рассказывал, что охранники Дахау бросились прятаться в лес, отец — о том, что эсэсовцы переодевались в форму солдат вермахта: Как узнать, кто есть кто?

На следующий день, в воскресенье, небо было гладким и прозрачным, будто сверху, от горизонта до горизонта, висело гигантское стекло или язык исполинского прозрачного ледника. Благоухала сирень, и редкий ветерок разносил запах свежевскопанной земли.

Во время войны пастора церкви, в которую ходила Кристина, арестовали; прихожане боялись собираться из страха, что их объявят предателями, а здание пострадало от взрыва, ослабившего фасад и разрушившего колокольню. Мутти говорила, что снаряд по чистой случайности не уничтожил всю кирху — упал поблизости, взметнув вверх колоссальный столб земли и травы, и оставил на лужайке глубокую воронку. После этого стена обвалилась, и древние камни дождем посыпались на улицу. Но своды и все другие стены остались невредимы.

На рыночной площади в ознаменование первого за пять лет дня, когда служба проводилась в частично восстановленном соборе Святого Михаила, с древней высокой колокольни из песчаника звонили колокола. Праздничный перезвон единственного сохранившегося в городе карильона катился по залитым солнцем улицам в течение целого часа.

Кристина не разделяла всеобщего подъема. Как можно праздновать, если, судя по всему, ничего не изменилось? За ночь щека ее припухла и стала лилово-малиновой; если девушка слишком быстро поворачивала голову, к ссадине приливала горячая кровь. Родители ничем не смогли бы ей помочь, поэтому она решила не беспокоить их, пока не придумает, что делать, и неестественно смеялась, рассказывая, как споткнулась и упала посреди улицы, а юбка задралась, выставляя всем на обозрение заветные места. Ома посоветовала мазать щеку уксусом и медом и принимать обильные солнечные ванны. Кроме того, она заботливо осмотрела локти и колени внучки.

— Да это просто царапины, — заверила родных Кристина. — Не знаю, как это меня угораздило шмякнуться лицом о землю.

Торопясь, чтобы не опоздать в церковь, семья собралась между садовым забором и домом — в узком коридоре, испещренном серыми и белыми пятнами от солнца, падавшего сквозь ветви сливовых деревьев.

— А где Мария? — осведомилась Кристина, заметив отсутствие сестры.

— Плохо себя чувствует, озабоченно сдвинув брови, пояснила мутти.

Кристина знала, что мать опасалась тифа или туберкулеза. При недостатке медикаментов и скудном питании повсюду бушевали эпидемии; любая инфекция могла стать смертным приговором. Первым побуждением Кристины было унять материнскую тревогу, объяснив, что Мария скорее всего страдает от утренней тошноты. Но она не могла предать доверие сестры. «Мария еще слишком слаба. Скоро мы обо всем расскажем», — подумала она.

Кристина поразмыслила, не подняться ли проведать Марию, но идти потом в церковь одной не хотелось. Это было ее первое появление на людях после возвращения, поэтому руки и ноги дрожали от волнения. Ома уже переходила улицу, спеша занять место до начала службы. Кристина поколебалась, посмотрела на окна сестры — не выглянет ли Мария, — но ставни ее комнаты были плотно затворены.

— Не отставай, Кристина! — окликнула ее мать.

Девушка поспешила обогнуть садовую ограду и догнать родных. Собиравшиеся группами люди в нарядных воскресных платьях напоминали цветущие кустики диких цветов, разбросанные по зеленому церковному двору. Кристина шла вместе с семьей ко входу, не поднимая глаз от дорожки и ощущая на себе всеобщие взгляды.

Когда она вошла в кирху, журчание голосов тотчас же оборвалось и все повернули к ней головы. Кристина не отрывала глаз от своих туфель, с горечью осознавая, что воскресное голубое платье все еще висит на ней, как на вешалке. Чтобы спрятать короткие волосы, она обернула голову бабушкиным красным шарфом и крепко завязала его на затылке. А татуированное запястье скрывала, натянув пониже рукав кофты и зажав его в кулаке.

Из-за ремонта первые ряды скамей оставили для службы. Новый священник встал в начале центрального нефа, над головой его возносилась неоштукатуренная, недавно восстановленная стена. В передней части церкви, позади ряда ваз с сиренью, стояло с десяток канделябров из кованого железа. Запах горящих свечей и свежего строительного раствора заглушал аромат сирени, и от этого в зале пахло, как в усыпальнице.

Несколько человек встали со скамей и подошли к Бельцам, кое-кто мягко сказал: «Здравствуй, Кристина» и «Рады видеть, что ты жива-здорова». Другие наскоро ей улыбались и обращались к родителям — обнимали мать, целовали ее в щеку и жали отцу руку. Пожилые мужчины и несколько вернувшихся с войны солдат хватали отца за плечо и похлопывали по спине. Почти все женщины держали дрожащими руками платки у носов и мокрых глаз.

— А мы все еще ждем известий, — всхлипывали некоторые из них.

Kriegswitwen — вдовы войны — хранили молчание.

Семья Бёльц заняла скамью в середине церкви. Кристина оказалась между отцом и матерью. Усевшись, она стала озираться вокруг в поисках знакомых и оторопела, увидев через шесть рядов впереди Кати в переливающемся изумрудном платье, с рассыпанными по плечам огненно-рыжими волосами. В сравнении с ней все остальные казались скучными серыми мышками. Сидевшая рядом мать Кати повернулась помахать Бёльцам. С другой стороны от девушки высилась прямая фигура Штефана с безупречно подстриженными русыми волосами.

Кати изогнулась на своем месте, чтобы посмотреть, кому это улыбается мать. Увидев Кристину, она склонилась к Штефану и что-то прошептала ему на ухо. Голова Штефана медленно повернулась, при этом тело осталось неподвижным, а лицо ничего не выражало. Его чистые голубые глаза уперлись в глаза Кристины, но она выдержала этот взгляд: «Здесь ты ничего мне не сделаешь».

Он отвернулся, и Кристина взглянула на красный отпечаток ногтя на своем запястье, разделивший номер пополам. Она все еще слышала его полный ненависти голос и помнила, как он вывернул ей руку. Девушка поерзала на сиденье. Может, встать и сообщить всем, что он за человек? Вытянув шею, она увидела пожилую женщину, сидевшую рядом со Штефаном. Кристина никогда не встречалась с его матерью, и теперь ей захотелось узнать, как выглядит родительница эсэсовца. Она рассмотрела ее макушку, седые волосы, гладко убранные в заплетенный пучок. Когда женщина медленно повернулась, Кристина подметила пухлые щеки и милую улыбку. «Теперь ты уподобляешься любопытным соседям, — упрекала она себя. — А что ты ожидала увидеть, рога и копыта?»

Это напомнило ей, как она познакомилась со Штефаном, как счастлива была тогда Кати — он учил ее английскому и возил в берлинский театр. Каким образом состоятельный образованный человек превратился в хладнокровного убийцу? При мысли о том, чем угрожал ей Штефан, по телу Кристины пробежал озноб.

Кровь прилила к ее щекам, она села прямо, притворяясь, что скучает, и стала пристально изучать всех незнакомых мужчин в церкви — высматривала тех, других, о которых предупреждал ее Штефан, ища свидетельств. Может, намерение вычислить эсэсовцев по внешнему виду и казалось безумным, но Кристина почему-то была уверена, что не пропустит тех, кто отмечен ореолом зла, похожим на клубившийся вокруг головы ядовитый вонючий газ. Она, бывшая заключенная, точно знала: приблизившись к тому, кто работал в лагере, опознает его по глазам — пустым, тусклым, с червоточиной, — выдающим разложение гнилой душонки.