Чтение онлайн

— Я пишу письмо. Я привык просыпаться рано в походах. И, возможно, вас это позабавит, но у меня есть привычка вести записи об увиденном и время от времени отправлять письма моему императору. Его Величество Токхына, разумеется, волнует ход переговоров, к тому же многое в Синдзю кажется мне интересным и заслуживающим упоминания — об этом я и пишу.

— О, так мы потревожили вас? Простите, — сказал император, но особого сожаления в его голосе не было. Было видно, что он заинтересовался разложенными на веранде листами — впрочем, тактично держался на расстоянии, которое не позволяло ему прочитать написанное.

Тут решил вставить слово глава Ведомства Налогов:

— Надо же! Это очень необычно, что вы пишете письма.

— Вы удивлены, что варвар с Запада умеет писать? — усмехнулся Гэрэл.

— От военных обычно не ожидаешь любви к чтению и письму. В Нисияму недавно приезжал по торговым делам господин Чхве — говорили, что он не сумел прочитать условия договора и попросил помощи у одного из своих спутников.

— Впрочем, не секрет, что у нас сложное отношение к вашим соотечественникам, так что вряд ли стоит верить глупым слухам, — сказал правый министр. — Злые языки болтают, что сила и храбрость заменяет им ум, но это, конечно, вовсе не так.

Его легкая улыбка не очень-то сочеталась со смыслом произнесенных слов.

Вот это уже могло быть обидно, если бы Гэрэл испытывал гордость за Чхонджу, но он ее не испытывал. Если речь шла о Чхве Минсу, представителе одной из знатнейших семей Чхонджу, то Гэрэл не сомневался, что конкретно этот слух был чистой правдой — тупой боров путал даже простые иероглифы.

— К своему стыду, должен признать, что мои соотечественники действительно нечасто утруждают себя наукой, — суховато ответил Гэрэл. — Впрочем, это личное дело каждого.

— Вы, должно быть, очень способный человек, раз знания даются вам легко, — сказал министр.

Его слова были вежливы, но полны яда. Гэрэл обнаружил, что получает определенное удовольствие от манеры общения обитателей дворца. Слова тут всегда означали что-то другое, не то, что произносилось. Насколько все скучнее было в Чхонджу: грубость, как и ненависть, была простой и откровенной. А здесь — люди будто постоянно исполняли друг вокруг друга танец, не то желая ударить, не то просто оценивая противника... Гэрэл умел держать себя в руках, слыша обидные выпады; умел и сам шутить так, что собеседник бледнел и умолкал. Чаще всего требовался лишь пристальный взгляд, его внешность делала за него остальное. Он выдержал небольшую паузу, рассматривая министра своими холодными противоестественно-голубыми глазами, а затем растянул губы в почти приветливом оскале и сказал:

— Должно быть.

Этого оказалось достаточно, чтобы министр испуганно сжался и ничего больше не сказал.

— Знания никому не даются легко, — сказал Юкинари, восстанавливая в беседке мир: эта короткая фраза прозвучала так властно, что переругиваться больше никто не осмелился.

— Мне показалось, вы как раз из тех людей, кто всё схватывает на лету, — сказал Гэрэл все еще немного желчно.

В самом деле, есть хоть что-то, чего молодой император Рюкоку не умел бы? Красив, умён, талантливый правитель… Превосходно играет в «Туман и облака»...

— Нет. Было бы здорово, если бы всё давалось мне без труда — я бы тогда лучше высыпался, — усмехнулся Юкинари. — Но это не так...

Он поколебался, будто не был уверен, что хочет что-то сказать, но наконец признался:

— Помните, вы на празднике Семи Осенних Трав похвалили мои стихи... На самом деле я не заслужил этой похвалы. Я совсем не поэт, у меня нет таланта мгновенно придумать красивые строки, вдохновясь моментом, — мне приходится заранее сочинять и держать наготове стихотворения на разные темы, и их даже нельзя назвать моими в полном смысле слова... Вот Асикагэ — вы видели его на празднике, он служит в архиве — действительно талантлив, а я... я просто много читаю. Я собираю эти стихи из чужих, словно мозаику из кусочков. Может быть, придворные уже это заметили и продолжают хвалить их лишь из сочувствия.

— Свои костюмы и прически вы тоже заранее придумываете? — пошутил Гэрэл — и, похоже, угадал, потому что покрывало на лице Юкинари качнулось, будто он хотел что-то ответить, но промолчал.

Гэрэл представил себе, как Юкинари, сосредоточенно нахмурившись, набрасывает схемы нарядов на разные случаи жизни, но эта мысль вовсе не показалась ему забавной. Он увидел Юкинари с новой стороны, только сейчас осознав, что его совершенство — это результат постоянной упорной работы. Гэрэл понял, что был неправ, осуждая рюкокусцев за их продуманные до мелочей наряды, безупречную ухоженность и тщательный выбор поведения и слов. В этом была некоторая искусственность — да; но все это также означало и гигантское трудолюбие...

– Я думаю, что старание недооценивают, оно заслуживает больше уважения, чем талант. И стесняться его уж точно не стоит.

Юкинари увидел, что Гэрэл говорит искренне, и с благодарностью сказал:

— Я согласен. Расскажите, когда и почему вы решили научиться читать?

От этого вопроса Гэрэл растерялся. А когда он не знал, что сказать, он закрывался — ощетинивался, начинал говорить холодно и грубовато.

— Знания и мне давались нелегко, а письменность — особенно. Я начал учить иероглифы слишком поздно, мне было около восьми лет, поэтому я посвящал обучению много времени ежедневно, — неохотно признался он. — Поэтому я и сейчас стараюсь находить время для этих дел. Простите, но больше мне нечего рассказать.

Он не хотел обидеть императора невежливостью, но он не был мастером светских бесед, да и не годилось его детство в качестве темы такой беседы. Тем более в присутствии министра и главы Ведомства Налогов.

…Чертовски нелегко давались ему знания. Но без них он бы просто не выжил. Он вспомнил себя в семь лет, и воспоминание трудно было назвать приятным: щуплый, недокормленный мальчик-слуга с желтыми волосами и странным лицом, плохо говоривший на языке Чхонджу; каждый день приносил ему новый урожай синяков, поскольку он, ясное дело, был жертвой всех уличных задир. Он молча глотал слезы, пытался давать сдачи — поначалу без особого успеха, — и учил местный язык. Хозяин разрешил Гэрэлу посещать уроки вместе с его собственными детьми — за это, конечно, следовало благодарить маму. Правда, ему запретили открывать рот, он должен был только молчать и слушать и вообще вести себя как можно незаметнее, но он был благодарен и за это. Если поначалу он дрался с обидчиками отчаянно, но без правил, царапаясь и кусаясь, как уличная кошка, то потом додумался наблюдать за тренировками хозяйских детей — во все глаза следил за движениями, которые показывал учитель борьбы, а потом пытался использовать в драках эти приемы. А самое главное — у хозяина была библиотека, и Гэрэл днями напролет просиживал там, постигая смысл похожих на диковинных насекомых знаков, придуманных в Стране Черепахи, и науку, которую они скрывали. В конце концов травить его стало бесполезно: он стал говорить на чхонджусском получше большинства местных, научился бить больно, а издеваться весьма изощрённо. Со временем он даже завоевал уважение других детей: оказалось достаточно пару раз придумать хороший план кражи и перехитрить городских стражников...

Он бы предпочел корпеть над стихами, заниматься финансами и составлять наряды, даже если это означало недостаток сна. Впрочем, спорить с Юкинари, чья жизнь труднее, он точно не собирался.

(Ему вспомнилась метафора императора с ящиками. «А что, если жизнь вовсе не должна быть непрерывным тасканием тяжестей?..»).

Император смотрел на него и, похоже, пытался догадаться, о чем он думает. Кажется, он понял, что чересчур сухой ответ не был продиктован гневом или обидой.

— Мне понравилось играть с вами в «Туман и облака», — наконец сказал он Гэрэлу. — Вы достойный противник. Если захотите сыграть еще, приходите сегодня в то же место в то же время, что и в прошлый раз.

Гэрэл удивленно поднял брови — казалось, единственную достойную обсуждения проблему они попытались обсудить еще в прошлый раз и так ни до чего толкового и не договорились, — но ответил, что всенепременно придет. Ведь может быть такое, что Юкинари действительно всего лишь хочет сыграть в «Туман и облака», не имея в виду никаких политических хитростей?

Император величественно кивнул и удалился.

Вечером он, как они и договорились, пришел в беседку в саду. Они играли, но больше просто говорили — и говорили, и говорили... На следующий вечер он тоже пришел.