Чтение онлайн

— Вот хорошо, что тебя увидел. Ведь наше свидание теперь не состоится, — сказал я.

— Какое свидание? — вспыхнула Нюра.

— Да мы же завтра уговорились встретиться!

— Ах, да… Что же получается? С первого дня обманываешь, а? — Нюра лукаво улыбнулась.

— Да нет же, совсем не так! По службе надо ехать. Саит, которого мы давеча встретили, распорядился. Вот почему так получилось, Нюра, — поспешил я объяснить.

— Тогда дело другое. Раз так получилось, я не обижаюсь. До свидания. Уж пойду, работа не ждет: надо корову доить.

— Давай донесу тебе воду.

Я поднял ведра. Подошли к калитке. Мне показалось — ничего плохого не будет, если я по-братски расцелую Нюру на прощанье. Ведь она моя землячка. Так я и поступил: внезапно привлек девушку к себе и громко чмокнул в щеку. Нюра мгновенно вырвалась. «Бесстыжий черт!» — закричала она и отхлестала меня по щекам. Я ошалел. Нюра вбежала во дворик, рывком захлопнула калитку. Мне стало невыносимо стыдно.

«Что теперь делать? Как будто все было правильно, а получилось наоборот. Как теперь посмотреть ей в лицо? Как теперь встретиться, вернувшись из поездки? Такого сумасшедшего, как я, Нюра теперь разве послушает? А что скажет Вере?» — с этими мыслями я пришел к цирикам. Ни с кем не поговорив, бросился на постель и заснул. Проснулся в ту минуту, когда во сне ко мне подошла Нюра и прошептала: «Как ты со мной поступил, Тока — Тывыкы! В другой раз не целуй человека без его согласия».

Проснувшись, я вышел на берег Улуг-Хема и два-три раза нырнул. Потом надел на себя снаряжение и пошел к коричневому дому. На коновязи два коня: на высоком кауром жеребце серебряное седло и уздечка; рядом подвязана низенькая пестрая лошадка. «Видать, это моя», — подумал я, оседлал ее и взнуздал, а вчерашнее происшествие все не выходило из головы.

Меня окликнул старик ямщик:

— Эй, парень, чего задумался? Скорей на коня. Саит уже, видишь, поехал — вон там.

Коновод-ямщик поскакал вслед за Идам-Сюрюном. Я тоже прыгнул на коня. Подумаешь, сейчас догоню! Я побарабанил моего скакуна по бокам — ни с места! Прошелся кнутом — словно в землю врос. Ленивый вол, а не конь. Ушло много времени, пока я трусцой подъехал к переправе у Коктея. Там уже была разбита голубая палатка. Я привязал моего пестрого ленивца и подошел к огню. Хлопоты за поварской чашей были в полном разгаре. Бараний зад с курдюком лежал в чугунной чаше. Вода в чаше бурлила, переваливаясь большими пузырями через курдюк. В палатке Идам-Сюрюн, распахнув халат, угощался аракой из кугеров [76]. Я пристроился к работавшим у костра и вместе с ними поел, прислушиваясь к голосам, долетавшим из палатки. Кроме Идам-Сюрюна, там были Кунга мейрен из Бай-Сюта, Длинный хелин из Чедыр-Аксы, управитель Чозар Парынмы из Сой-Бурена и еще три-четыре бывших чиновника. Сейчас они опять стали у власти и собрались у перевоза, чтобы встретить от имени Салчакского хошуна бывшего нойона этого хошуна, а теперь саита тувинского правительства в Хем-Белдире. Вот почему эти почтенные люди, хотя и не было у них на головах остроконечных шапок с лентами и шишками, приветствовали друг друга по старому обряду, подобострастно глядя в глаза, пригибаясь к земле и простирая руки.

— Что у вас нового, сайгырыкчи?

— Нет ничего, о чем бы стоило доложить, все спокойно и благополучно, мой господин.

— Так, так. А что поделывают деятели партии в нашем хошуне?

На слове «поделывают» было сделано ударение. В голосе спрашивающего звучала насмешка. Один из чиновников ответил:

— Действуют, мой господин. Каждый день устраивают хуралы, забивают и поедают скот у зажиточных людей, добрым людям, как мы, ни в чем не доверяют.

— Ну что ж, приеду в хошун, — обдумаем положение. Пока торопиться не будем, тужуметы.

Идам-Сюрюн уже прикончил не один кугер араки. Бараний зад тоже ушел в него без остатка. Князь не то что посоловел, а чуть на ногах держится. Двое чиновников подхватили его под мышки.

Наконец Идам-Сюрюн закричал:

— Коня мне!

Подвели жеребца под серебряным седлом. Кое-как взгромоздившись, князь тронул поводья. За ним поскакали чиновники. На этот раз мне попалась более послушная лошадь, и я уже не отставал.

Вначале я не слышал, о чем переговаривались между собой Идам-Сюрюн и чиновники, но конец их разговора долетел до моих ушей, и общий смысл я понял.

Один из чиновников спросил:

— Время стало суровое. Как себя лучше вести, господин?

Идам-Сюрюн успел проветриться и ответил довольно внятно:

— Слишком резко выступать против нельзя. Пока приходится считаться со временем.

Тот же чиновник раздраженно воскликнул:

— Выходит, мы должны вытянуть шею и так лежать, господин?

Идам-Сюрюн прохрипел:

— Так уж и лежать! Снаружи надо блюсти порядок, а внутри незаметно идти против него, следить за народом, не смыкая глаз.

Вскоре опять послышался голос князя:

— В каком состоянии мои стада и мое зимнее стойбище в Сой-Бурене? Спокойны ли собаки и птицы, сайгырыкчи? [77]

Чозар Парынма сдержал своего коня и поклонился:

— Скот вашей светлости пребывает в благополучии. Вот пастухи перестают слушаться… Иногда, объявив хурал, забивают и съедают скотину. Такое теперь время, господин.

— Время-то время! Но кто дал им право забивать скот у частных людей? Вот вы, один из начальников хошуна, почему же их не утихомирите?

Посмотрев на меня, Идам-Сюрюн крикнул:

— Эй, ты, Тывыкы, не путайся тут, вперед выезжай! Мы поедем за тобой!

Я выехал вперед, но некоторое время сзади все еще слышались голоса:

— Зазнались эти твари, бедняцкие души! Ну что же, пускай подурят. Мы уж повеселимся, когда придет наш праздник! Тогда мы им покажем.

Перед закатом мы подъехали к Онгача на Чедыре [78]. Сделали привал и зашли в юрту. Было похоже, что хозяева юрты — молодой парень и молодая женщина — только что поженились. Увидев так много людей в нарядной обуви и одежде и к тому же узнав Идам-Сюрюна, они закололи овцу, наготовили всякой еды. Идам-Сюрюн развалился на зеленом шелковом ковре, оголился до пояса. Представители хошуна уселись ниже его, а мы — все прочие — присели у входа в юрту. Хозяйка поднесла на большом деревянном блюде бараний курдюк с большими кусками мяса. Хозяин наточил нож с узорчатой рукояткой и тоже положил на столик перед Идам-Сюрюном. Все начали есть. У шкафчика с посудой сидел старик, поджав под себя одну ногу и вытянув вперед другую. Он угощал всех аракой. Немудрено, что чиновники опять захмелели. Они подняли чаши за здоровье нойона, а Кунга мейрен запел:

В верховьях Ажика стоит каменная баба;

Здесь тьма-тьмущая коней и волов.

В степях пасутся стада нашего нойона,

Здесь тьма-тьмущая золота и серебра.

— Миленький мой мейрен! — Идам-Сюрюн пришел в восторг. Повеселев, он открыто называл сидевших по их старым чинам, словно хотел сказать: «Не так вы еще меня приласкаете, когда я приеду в собственный хошун».

Пир кончился не скоро. Наконец чиновники разбрелись по окрестным юртам, а Идам-Сюрюн остался с молодыми хозяевами.

— Когда займется заря, ты приготовишь мне верховых коней, чего-нибудь попить и поесть, а теперь сидеть здесь тебе нечего, живо двигайся. Ну, уходи, — приказал князь молодому хозяину.

Тот поклонился:

— Я… я их светлости постелю постель. Я уж спать не буду. Все приготовлю, что наказала их светлость.

— Не надо, в отдельной постели не нуждаюсь, вместо тебя лягу. Не прячь от человека молодую жену. Давай-ка ее сюда. Пусть она ублажит своего нойона. А сидеть тебе здесь нечего. Живо! — махнул рукой князь.

— Помилуйте, саит, такие вещи теперь отменены. Пожалуйста, не делайте этого, окажите милость, — кланяясь, просил хозяин, едва сдерживая слезы.

— Отменены, говоришь? Какой ты умный стал, а? Иди выполнять приказ.

Я не мог себя сдержать и сказал:

— Вот если бы на своей службе вы так старались саит! Такой позор, такой темный обычай, который уже отменила революция, вы хотите опять вернуть!

Идам-Сюрюн еще сильнее разъярился:

— Молчать бы тебе! Убирайся, проклятый крикун!