Чтение онлайн

В своей первой жизни я в Сумах не побывал, бог миловал, а в памяти «моего» Виктора прочитал лишь детское восхищение тихими улочками, дубравами, парками и пляжами. Сейчас тут шла масштабная реконструкция, которая превращала город из купеческого местечка дореволюционной России в нечто, более подходящее огромной коммунистической империи. Бульдозеры и экскаваторы уже поменяли облик Нового Места, в котором прошло детство Орехова, но не до конца — там ещё копали будущий проспект Карла Маркса и перпендикулярные ему улицы имени двух летчиков — местных уроженцев Леваневского и Супруна.

Из-за строек мы добирались до новехонького дворца культуры неподалеку от железнодорожной станции целых полчаса, хотя «мой» Орехов был уверен, что за это время можно было обойти весь город. Зато из-за той же стройки вокруг культурного места образовался огромный пустырь, который сейчас заняли самые разномастные «Волги» — и все три двадцать четвертые, и множество двадцать первых, и даже заметно устаревшие «Победы». И уже когда мы стояли у машины — Чепак решил перекурить, — к залу, прямо к длинной широкой лестнице подъехала вальяжная «Чайка» первого секретаря обкома Александра Ивановича Ищенко.

Я уже был шапочно знаком с личным составом обкома КПУ. Несмотря на фамилию, товарищ Ищенко не был украинцем — или же был, но с определенными оговорками, потому что родился он в Белгородской области. Успел повоевать, но без особых геройств, а после войны пошел по сельскохозяйственной линии, которая в итоге и привела его в кресло первого секретаря сумского обкома. Насколько я понял, он серьезно плавал в вопросах, не относящихся к сельскому хозяйству, но определенная крестьянская сметка позволяла ему худо-бедно тащить область и даже выдавать на гора нужные показатели.

Кучка чиновников во главе с Ищенко договорили и прошли внутрь здания. Чепак проследил за ними и стукнул меня по плечу:

— Пора, капитан.

В зале мы разделились. Моего начальника как главного по КГБ провели в первый ряд, правда, посадили не по центру. А мне молоденький паренек в строгом костюме — судя по всему, для организации торжества привлекли городских комсомольцев из актива — указал на место в предпоследнем ряду. Это были отголоски местничества времен Ивана Грозного — или же какая-то пародия на рассадку членов Политбюро ЦК. Чепака, например, могли бы и в президиум посадить — но туда взяли даже не всех секретарей обкома, на сцену поднялись только Ищенко и второй секретарь Лысенко. Компанию им составили три женщины — холеные, в дорогих костюмах с длинными юбками и высокими завитыми прическами. Ну и в боевой раскраске по нынешней моде. Они почему-то были без шапок, хотя в зале все женщины сидели в головных уборах.

Я расположился на указанном мне месте и приготовился скучать.

* * *

— Вам не очень интересны речи с трибуны?

Я очнулся от полудремы и посмотрел на своего соседа справа. Обычный чиновник средней руки, лет на десять-пятнадцать старше «моего» Виктора, с дешевым казенным портфелем «под крокодила», ничем внешне не выделяющийся. Синий пиджак был ему чуть маловат — на размер или даже два, под ним — вышиванка со стоячим воротничком, такие были в моде лет десять назад, от них почти отказались после отставки Хрущева, но некоторые носили. Я вспомнил, что в будущем вышиванка была назначена символом украинской незалежности, но в целом так и осталась всего лишь элементом одежды — если кому-то хотелось блеснуть народным колоритом. В России схожую функцию выполняли косоворотки, которые напоминали вышиванки до степени смешения.

— У меня другие заботы, — также тихо ответил я. — От производственных показателей они не поменяются.

— Понимаю, — он едва кивнул и сделал вид, что очень увлечен происходящим на сцене. — Это же вы наш новый замначальника в КГБ?

— Да, — я не стал скрывать очевидное — мой собеседник наверняка знал, с кем говорит: — А вы?..

— Макухин. Можно просто Иван. Заведую отделом науки и учебных заведений, — представился он и незаметно протянул мне крепкую ладонь.

Я также незаметно её пожал. Конечно, наша суета была прекрасно заметна со сцены, на которой стоял накрытый красным бархатом стол президиума, но только в том случае, если кому-то там приспичило смотреть именно в нашу сторону.

— Виктор, — тихо сказал я.

— Ещё недолго осталось, минут двадцать, — он говорил так, словно успокаивал — но не меня, а себя.

И сразу же перевел взгляд на сцену.

— Хорошо, — я улыбнулся одними уголками губ и тоже стал внимательно смотреть на выступающую доярку.

Дородная женщина, очевидно, передовик производства — судя по нескольким медалям, — говорила уже минут пять, но слова её речи с трудом доходили до моего сознания. Всё же советский официальный язык был очень труден для восприятия, особенно в больших количествах — это я ещё в Москве понял, когда пытался расслабиться под бубнёж телевизора. Привыкнуть к нему я так и не успел.

А в Сумах официоз ещё и разбавлялся суржиком. Перед командировкой я немного понервничал, ведь в УССР всё делопроизводство должно было вестись на двух языках, одним из которых был украинский, который я мог только пародировать. Но из памяти «моего» Орехова я извлек некоторые подробности украинизации города Сумы — и успокоился. В реальности эта норма приводила к тому, что у народа были двуязычные документы типа паспортов, водительских прав или дипломов, а местные горисполком и комитеты партии публиковали свои постановления на двух языках. В обычной жизни в ходу был русский язык, который серьезно разбавляли всякие «шо», «оце», «та», «такэ» и специфическое гэканье, а во вполне официальных документах встречался, например, забавный оборот «в такой способ». В общем, своеобразная южнорусская балачка с местечковым акцентом.

Мне, как приезжему «москалю», дозволялось говорить и писать на чистом русском. К тому же «мой» Виктор тоже слегка гэкал, от чего я не стал избавляться после вселения — у него это получалось даже забавно и своеобычно. В его памяти я нашел воспоминания о том, как из него выбивали сумский суржик на курсе молодого бойца — слава богу, не в прямом смысле, а в моральном. Но для восемнадцатилетнего пацана это были равнозначные понятия.

Я был уверен, что через полгода увезу из Сум весь набор молодого любителя суржика, и в Москве мне придется серьезно поработать над своим произношением, чтобы вернуть его в общепринятую норму и избавиться от того, что учеными называлось «фрикативным южнорусским 'г». Но это будет нескоро, а пока я отдался на волю провидения и местного диалекта, чтобы побыстрей стать тут своим хотя бы в первом приближении.

* * *

Торжественное заседание действительно закончилось через двадцать минут — вернее, через двадцать три, Макухин ошибся совсем чуть-чуть. Потом меня выловил Чепак, который строго наказал остаться на банкет, на который позвали не всех. Впрочем, банкет — слово слишком громкое, этот прием пищи был, скорее, похож на завтрак в каком-нибудь турецком отеле средней руки в благословенные нулевые. Мы с женой тогда успели воспользоваться некоторыми послаблениями в службе и пару раз смотались во «всё включено», так что я хорошо представлял, как выглядит грамотно организованный фуршет. Здесь его организовали неправильно.

Расставленные буквой «П» столы, которые плотно облепили стоящие званные и избранные — стульев не предполагалось. Блюд с закусками было много, но распределение подкачало — на одном конце всё могло быть заставлено скупым набором фруктов, а на другом горами лежала мясная нарезка. Только что алкоголь официанты расставили более-менее равномерно, а наибольшее изобилие наблюдалось у перекладины буквы «П», где обитали секретари обкома и прочие официальные лица, включающие и моего полковника. Они, кстати, вкушали сидя — в отличие от передовиков и передовиц.