Чтение онлайн

В июле 1812 г. К. Ф. Калайдович поступил в ополчение, в котором находился год (до увольнения 23 июля 1813 г.). Сразу же по возвращении в Москву он приступает к работе над русскими древностями. Уже в конце этого года К. Ф. Калайдович начал свою упорную борьбу с той стеной молчания, которой окружил А. И. Мусин-Пушкин историю приобретения рукописи Слова. Еще 31 октября К. Ф. Калайдович обратился с письмом к графу, в котором просил сообщить ему, «какие рукописи и древние вещи… сохранились в Вашей деревне».[Бессонов П. Константин Федорович Калайдович. М., 1862. С. 95. Дата этого письма (31 октября) содержится в ответе К. Ф. Калайдовича от 8 ноября 1813 г.] 8 ноября А. И. Мусин-Пушкин ответил ему.[ГПБ, собр. автографов М. П. Погодина, ф. 588, № 278.] Получив этот ответ 19 ноября, К. Ф. Калайдович на следующий день написал графу новое письмо. В нем он задавал Мусину-Пушкину уже несколько вопросов, касающихся непосредственно Слова о полку Игореве: «Я желал бы знать, — писал он, — о всех подробностях несравненной Песни Игоревой, т. е. на чем, как и когда она написана? Где найдена? Кто был участником в издании? Сколько экземпляров напечатано? Также и о первых ее переводах, о коих я слышал от А. Ф. Малиновского?».[Бессонов П. Константин Федорович Калайдович. С. 96. Дата письма К. Ф. Калайдовича устанавливается по ответному письму А. И. Мусина-Пушкина Бантышу-Каменскому от 20 декабря 1813 г.] Одновременно Калайдович сообщал адресату, что полученную от него автобиографию он «осмелился предварительно напечатать в Вестнике Европы».[Речь идет о публикации: Калайдович К. Ф. Записки для биографии е. с. графа Алексея Ивановича Мусина-Пушкина//Вестник Европы. 1813. Ноябрь. 4. 72, № 21–22. С. 76–89.] В письме интересна ссылка на Малиновского, который, очевидно, не мог прояснить Калайдовичу обстоятельства обнаружения Слова. Только 20 декабря 1813 г. граф написал Калайдовичу письмо, в котором сообщил, что Слово приобрел его комиссионер у впавшего в нужду архимандрита Иоиля.[Калайдович К. Ф. Биографические сведения о жизни, ученых трудах и собрании российских древностей графа Алексея Ивановича Мусина-Пушкина//Записки и труды ОИДР. М., 1824. 4. 2. С. 35–36.] Увы, сведения были неполными, сбивчивыми и сопровождались просьбой не разглашать их (поэтому Калайдович даже после смерти графа издал его письмо только в извлечениях).[ «На вопросы ваши объяснения при сем прилагаю, вследствие желания вашего. Хотя назвал Вам участвовавших в издании Песни о Полку Игореве, но как не знаю, будет ли то согласовано с их волею, а потому и прошу оставить сие между нами. Ежели же дадут названные согласие, тогда делайте, что вам угодно…» (ГПБ, собр. автографов М. П. Погодина, ф. 588, № 278). Рукопись текста «ответов» (изданных Калайдовичем) не сохранилась. Письма А. И. Мусина-Пушкина к К. Ф. Калайдовичу впервые исследованы Ф. Я. Приймой в его докладе, прочитанном в Пушкинском Доме в мае 1963 г. См.: Ю. К. [Бегунов]. В секторе древнерусской литературы//РЛ. 1963. № 3. С. 231–232. [О Калайдовиче см. также: Творогов О. В. Калайдович Константин Федорович // Энциклопедия. Т. 3. C.5–6]

Несколько слов следует сказать об автобиографии А. И. Мусина-Пушкина. В ней граф подробно перечисляет все свои заслуги в собирании и издании российских древностей. Он рассказывает о приобретении им бумаг Крекшина, среди которых якобы были найдены Лаврентьевская летопись и «Книга Большому чертежу». Не забыл он перечислить ценные дары, полученные им от Екатерины, Державина и некоторых церковных деятелей (в том числе греческое Евангелие IX в., литовский статут 1588 г.). Наконец, перечислил Мусин-Пушкин и покупки рукописей из собраний А. Барсова и Елагина. И только об одной уникальной рукописи А. И. Мусин-Пушкин сохранял полное молчание — о Слове о полку Игореве.[Оно упомянуто лишь в перечне изданных графом книг.]

Чем же вызвано такое ледяное безмолвие как раз тогда, когда вокруг этого памятника разгорелись жаркие споры? Может быть, граф не хотел признаваться в том, что он незаконно приобрел ее из числа рукописей, присланных в Синод по указу 1791 г.? Но ведь сообщил же он ложные сведения о Лаврентьевской летописи и «Книге Большому чертежу». Почему же он не мог сказать что-либо подобное о Слове о полку Игореве? В конце концов, он мог просто сказать о находке этого памятника, не говоря о том, как он был обнаружен. Но Мусин-Пушкин молчал. Значит, дело было в самом памятнике, а не в способе его приобретения. Не будучи уверенным, что загадка Слова о полку Игореве сохранится вечно, А. И. Мусин-Пушкин счел за благо вовсе промолчать об этом памятнике с тем, чтобы не давать повода своим «недоброжелателям» дискредитировать его «доброе имя» как ученого и собирателя древностей, обвинив его в подлоге.

А. И. Мусин-Пушкин был крайне недоволен появлением в печати его автобиографии. В письме от 1 декабря 1813 г. Д. Н. Бантышу-Каменскому он писал, что читатель, «не знающий меня коротко или кто из неблагонамеренных легко почтет меня лжецом или хвастуном».[Дмитриев. История открытия рукописи. С. 414.] И действительно, уже 5 декабря книгопродавец В. С. Сопиков в письме Калайдовичу уличал графа в заведомой лжи.[Дмитриев. История открытия рукописи. С. 415–416. Об этом см. главу VII.] Отношения Мусина-Пушкина с Калайдовичем испортились. На первую попытку молодого историка выяснить правду о Слове А. И. Мусин-Пушкин в письме от 8 ноября не ответил ни слова.

23 декабря 1813 г. Калайдович снова обращается к А. И. Мусину-Пушкину, извиняясь за свою «дерзость», т. е. за публикацию его автобиографии. Из этого письма видно, что Д. Н. Бантыш-Каменский показал Калайдовичу гневное послание Мусина-Пушкина,[Калайдович просил «не винить» Д. Н. Бантыша-Каменского и как бы отвечал на доводы графа: «Читателям благонамеренным она (т. е. автобиография. —Л. 3.) принесет услаждение» (Бессонов П. Константин Федорович Калайдович. С. 97). Дата Бессонова (13 декабря) неверна. Правильную дату (23 декабря) см. в письме А. И. Мусина-Пушкина от 18 января 1814 г.] и Калайдович теперь стремился успокоить подозрительного графа, рассыпаясь ему в комплиментах, а вместе с тем опять повторял свои вопросы: «Кто верит словам завистников, дерзающих говорить вместе, что Песнь Игорева подделана? Кто мог с такими глубокими познаниями в истории и языке не сделать анахронизмов, живши в XVIII веке, и кто опять отказался бы от чести сочинения такого памятника, которому удивляются отличные знатоки в сем роде, не видя настоящей ему основы? Желая успокоить легковерных, утвердить благомыслящих и притупить жало неблагонамеренных, я хотел бы иметь подробнейшее известие о Песни Игоревой, к которой можно бы приобщить известие о всех пиесах с нею вместе помещенных, и для сего-то я утруждаю вас покорнейшею моею просьбою. Мы все сие желаем сделать некоторым актом, засвидетельствованным Д. Н. Б.-Каменским, H. М. Карамзиным и А. Ф. Малиновским — назовите, которых вы знаете, и положить для утверждения в Архив Коллегии Иностранных дел». Далее Калайдович сообщал, что «время, от коего зависит скрывать и открывать, явит нам неоспоримые доказательства ее (т. е. Песни. — А. 3.) достоверности, подобно одному, недавно мной найденному в Апостоле».[Бессонов П. Константин Федорович Калайдович. С. 97.] На это письмо А. И. Мусин-Пушкин не ответил.

В письме от 1 января 1814 г. Калайдович (31 декабря он получил письмо графа от 20 декабря) снова писал: «Последнего письма моего, в. с., получить еще не изволили, в котором я просил наименовать особ, видевших подлинник Песни Игоревой, для утверждения сей драгоценности».[Бессонов П. Константин Федорович Калайдович. С. 99.] Но большего узнать от графа Калайдовичу не удалось. А. И. Мусин-Пушкин в ответном письме от 18 января 1814 г. благодарил его за находку Апостола, но от торжественного «акта», который бы свидетельствовал о подлинности Слова, уклонился.[Он писал: «О надписи, найденной Вами в Апостоле, замечание Ваше нахожу весьма справедливым. Предлагаемое Вами свидетельство о подлинности Игоревой песни почитаю излишним, прошу оное оставить». Он прибавлял также: «Прошу оставить ответы мои между нами» (ГПБ, собр. автографов М. П. Погодина, ф. 588, № 278).] В этой связи B. П. Адрианова-Перетц пишет: «Каким же в таком случае искусным притворщиком был Мусин-Пушкин, если он сумел так сдержанно-спокойно ответить К. Ф. Калайдовичу на его сообщение 1813 года о „надписи“, найденной им на Апостоле 1307 г.». В. П. Адрианова-Перетц удивляется, как мог Мусин-Пушкин, если он использовал в Слове цитату из Апостола, «не воспользоваться сообщением Калайдовича и не поднять шум о его находке».[Адрианова-Перетц В. П. Было ли известно «Слово о полку Игореве» в начале XIV века//РЛ. 1965. № 2. С. 150.] Я не буду сейчас определять, какой степенью лицемерия и притворства обладал один из наиболее удачливых царедворцев конца XVIII в. А. И. Мусин-Пушкин. Важнее другое. В обстановке, когда уже раздавались голоса, утверждавшие, что Слово — позднейший памятник, А. И. Мусин-Пушкин скорее должен был не поднимать «шума» из-за Апостола, так как он-то сам прекрасно знал, в каком отношении находилась приписка Домида к тексту Слова. «Шум» мог обернуться против самого издателя Игоревой песни.

Последнее письмо графа К. Ф. Калайдовичу написано было 30 марта 1814 г. и содержало только «благодарность за почтенное письмо ваше и сообщение мне биографии в Бозе покоящегося почтеннейшего моего друга».[ГПБ, собр. автографов М. П. Погодина, ф. 588, № 278.]

В то же самое время голоса сторонников позднего происхождения Слова стали звучать все громче и громче. К их числу принадлежал митрополит Евгений (Болховитинов), один из крупнейших знатоков русских древностей,[См. также: Дмитриев Л. А. Болховитинов Евфимий Алексеевич//Энциклопедия. Т. 1. C. 136–139.] проявлявший интерес и к французской рационалистической литературе (он, в частности, составил биографию Вольтера). Евгений в письме К. Ф. Калайдовичу от 18 января 1814 г. высказал предположение, что «Игорева песнь» могла «сочинена быть в XV веке, когда воображение и дух россиян уже ободрился от успехов над татарами». Евгений обратил внимание на странное выражение «старыми словесы», которыми ведет свой рассказ автор Слова: «Не значит ли это, что он силился написать старинным прежних времен слогом, а не современным себе. Следовательно, он не современник событий. Много у нас русских песен, писанных натуральным старинным слогом о временах даже Владимировых. Кто же отнесет их к тем временам?».[Полевой. Любопытные замечания. С. 18.]

Д. С. Лихачев вслед за А. В. Соловьевым считает, что Евгений «сомневался в древности „Слова“…а затем отказался от своих сомнений».[Лихачев. Когда было написано «Слово»? С. 136. Ср.: Соловьев. Восемь заметок. С. 383–385. Замечания А. Мазона на последнюю из названных статей см. в кн.: Quelques donnees historiques sur le Slovo d’Igor’ et Tmutorokan’ par M. I. Uspenskij par Andre Mazon et Michel Laran. Paris, 1965. P. 134–139.] Оба исследователя ссылались на письмо Евгения Анастасевичу от 11 ноября 1814 г. В нем Евгений писал, что вся найденная Тимковским Песнь («Сказание о Мамаевом побоище») «расположена совершенно по Игоревой, которую без сомнения сочнитель имел перед глазами».[Письма митрополита Евгения к В. Г. Анастасевичу//Древняя и новая Россия. 1880. Октябрь. C. 359. Подлинники см.: ЛОИИ, ф. Лихачева, № 136/4.] Но из этого письма отнюдь не следует, что Евгений датировал Слово XII в. В следующем 1815 г. в примечаниях к рукописным тетрадям Державина он повторил свое мнение о Слове как о памятнике XIV–XV вв.[ «Может быть Песнь Игорева писана не в XII веке, а гораздо позже, и например, в XIV или XV-м, когда уже воскрес унылый от татарского порабощения гений Русский. По крайней мере так заключить можно из первых слов певца Игорева» (Державин Г. Р. Соч. СПб., 1872. Т. 7. С. 624).]

Глубоко интересуясь Словом о полку Игореве, Евгений в конце 1814 г. написал письмо известному исследователю древнерусской письменности В. Г. Анастасевичу. Последний ответил ему обширным письмом, из которого сохранилась, к сожалению, лишь «выписка», не позволяющая полностью судить о взглядах самого Анастасевича.[Принадлежность «выписки» перу В. Г. Анастасевича установил Ф. Я. Прийма (см.: Прийма Ф. Я. «Слово о полку Игореве» в научной и художественной мысли первой трети XIX века// Слово-1950. С. 296–303).] Что это так, видно из письма к нему Евгения от 20 декабря 1814 г.: «Искренно благодарю Вас за замечания Ваши на песнь Игореву. Я давно сходно с Вами думал, что первая строка сей песни доказывает не древность ее, а подделку под древность. Карамзин и другие москвичи также относят ее к концу XIV или к половине XV века. Толкованиям Вашим многих слов сей песни я верю».[Письма митрополита Евгения к В. Г. Анастасевичу. С. 363. К сожалению, при передаче текста письма Евгения Ф. Я. Прийма без отточия опустил две фразы: «Я давно… XV века» (Прийма Ф. Я. «Слово о полку Игореве» в научной и художественной мысли»… С. 302) и тем самым представил взгляды Евгения и Анастасевича не такими, какими они были на самом деле. Получалось, в частности, что Евгений был сторонником древности Слова о полку Игореве.] Итак, Анастасевич, считая Слово древним памятником, относил его к XIV–XV вв. Но в письме Евгения есть и еще одна загадка — это мнение Карамзина. В 1816 г. Карамзин писал совершенно определенно: «Слово о полку Игореве сочинено в XII веке».[Карамзин H. М. История государства Российского. СПб., 1842. Кн. 1, т. 3. Стб. 131.] Почему же Евгений считал, что Карамзин «и другие москвичи» датировали слово XIV–XV вв.? То ли он имел в виду мнение этого историка о времени рукописи, содержавшей Игореву песнь (но в письме определенно говорится о самой Песни), то ли Карамзин свою первоначальную точку зрения изменил при издании третьего тома «Истории». Евгений сравнивал Слово о полку Игореве с «Оссианом», подлинность которого он отрицал: «Все выражения и ход песни ни мало не похож ни на римские, ни на греческие поэмы, но на оссиановские хвастливые увеличивания, хотя в подлинности оссиановских песен, изданных Макферсоном, ныне уже разуверены».[Замечания Евгения Болховитинова на рассуждение о лирической поэзии см.: Державин Г. Р. Соч. Т. 7. С. 629.] В другом месте он писал: «по анахронизму в Песне Игоревой об иконе Пирогощей надобно заключить, что Песнь сия не история, а исторический вымысел позднейшего времени».[Письмо Евгения В. Г. Анастасевичу от 28 февраля 1828 г.: ЦГАДА, ф. 1367 (Болховитинов), ед. хр. 1, л. 24 об. Сообщено E. М. Добрушкиным.]

Взгляды Евгения на Слово не оставались застывшими, а постепенно развивались. Так, выход в свет книги Я. Пожарского, в которой отмечена близость языка Слова к польскому,[Пожарский Я. Слово о полку Игоря Святославича. СПб., 1819.] укрепил его уверенность в позднем происхождении Песни. В 1828 г. о Слове предполагал написать особое «Рассмотрение» B. М. Перевощиков.[В. М. Перевощиков известен как автор книги: Роспись книгам и рукописям имп. Российской Академии. СПб., 1840.] В этой связи в письме от 12 сентября 1828 г. Евгений ему замечал: «Вы пишете Рассмотрение о поеме Полку Игореве, после многих уже писавших! Но уверены ли Вы, что оно XII века, как кричат другие. А я полагаю, что оно литовско-русское сочинение позднего уже века, ибо в ней много польских слов, из польского только языка требующих изъяснения».[ЦГАЛИ, ф. 46, Бартенева, on. IV, ед. хр. 2, л. 71. На письма Евгения В. М. Перевощикову наше внимание обратил Е. Б. Бешенковский, которому автор выражает самую искреннюю благодарность.] В письме от 27 января 1829 г. Евгений разъяснял эту свою мысль: «Я твердо стою в том, что она (Песнь. —А. 3.) не XII века». Он, в частности, ссылался на мнение тех, кто видел рукопись Игоревой песни и датировал сборник XVI в. К тому же «если бы Песнь писана была в XII веке, — прибавлял Евгений, — то язык был бы похож на Несторов, в коем нет похожих слов. А русский язык стал мешаться с польским уже после покорения Киева Литве (1320 г.) и потом Польше (1569 г.). До того же времени русский язык, в Литве употреблявшийся, мало имеет польских слов, как видно из грамот литовских. А Пожарский из польского языка лучше растолковал многие места сей поемы, которых не понимали русские толковники. Сочинитель Песни с самого начала говорит: „начати старыми словесы трудных повестей“, следовательно, не современным себе слогом, и в этом он подделывался, но зашел в польщизну. Имя Бояна — не русское, а задунайское. Stritteri. Memor. popul. 2. pag. 526 et 527. Были Бояны и у татар. См. Летописец Львова, 1792, часть III, стр. 431 и часть V, стр. 153, 189.

Вы упираете на слово сего времени, а я разумею того времени, которое сочинитель описывает. Вот Вам мое мнение. А Вы думайте, как хотите».[ЦГАЛИ, ф. 46, on. IV, ед. хр. 46, л. 72 об. — 73.] Трудно сказать, какое впечатление произвело на В. М. Перевощикова письмо Евгения. Во всяком случае свое «Рассмотрение» он не издал и, возможно, даже не закончил.

Так или иначе, но замечания такого видного знатока российских древностей, каким был Евгений Болховитинов, заставляли с осторожностью подходить к датировке Слова.[В другом месте он писал, что Слово имеет «на себе признаки древности, хотя и не слишком отдаленной» (Евгений. О славяно-русских лириках//Москвитянин. 1842. № 1. Материалы. С. 165). В статье «Игорев песнопевец» Евгений, повторяя наблюдения о выражении «старые словесы», дает принятую точку зрения на время, когда было написано Слово, прибавляя к ней свое особое мнение: «Одни, — писал он, — приурочивают певца к XII в…но иные относят сие сочинение к последующим векам» (Евгений. Биографии российских писателей//Сын отечества. 1821. Ч. 21. № 21. С. 35). См. также замечания Евгения на полях его экземпляра издания Слова 1800 г. (Маслов С. И. Киевские экземпляры «Слова о полку Игореве» в издании А. И. Мусина-Пушкина // ТОДРЛ. М.; Л., 1954. Т. 10. С. 251–253).]