Чтение онлайн

В отзыве на перевод Слова, сделанный Д. Минаевым, Сенковский в 1846 г. не преминул мимоходом оценить Слово как «грубое и темное».[Сенковский О. {Рец. на кн. «Слово о полку Игореве». Перевод Д. Минаева} // Библиотека для чтения. 1846. Т. 79. С. 28–32.] Через год Сенковскому снова представился повод вспомнить Слово о полку Игореве. В отзыве на перевод так называемой Краледворской рукописи он недвусмысленно заявил, что эта рукопись является подделкой в духе Оссиана. Как известно, подлог Ганки был окончательно установлен много времени спустя. Сенковский писал, что «в древней и новейшей литературе бывали эпохи так называемых открытий, то есть просто подлогов, подделок под старину». После появления песен Оссиана «открылось у нас неизвестно как „Слово о полку Игореве“, в Богемии открылась вдругзнаменитая „Краледворская рукопись“».[Сенковский О. {Рец. на кн. «Краледворская рукопись». Перевод Н. Берг} // Библиотека для чтения. 1847. Т. 84. Литературная летопись. С. 2.]

Последнее выступление Сенковского о Слове было наиболее развернутым. Речь идет о его рецензии 1854 г. на перевод Слова, сделанный Н. Гербелем. Основной тезис, который стремится доказать Сенковский, сводится к следующему. Автор Слова «был человек, напитанный Горацием, Виргилием и Цицероном, думал по-латыни и писал на славяно-русском школьном, риторическом наречии выражениями, оборотами и формулами латинской поэзии времен Империи… В крайнем случае, он подражал польской поэзии шестнадцатого и семнадцатого века, которая была верным ее сколком. Или, точнее, он пользовался тою и другою, явственно будучи знаком с обеими как нельзя лучше. Это бросается в глаза почти при каждой строчке».[Сенковский О. {Рец. на кн. Н. Гербель. Игорь, князь Северский. СПб., 1854}//Библиотека для чтения. СПб., 1854. Т. 124. Литературная смесь. С. 3.] Доказательство этого тезиса Сенковский начинает с того общего положения, что «каждый век человечества и каждый возраст обществ имеют свои формы для идей, свой слог, свой способ рассуждения». Средневековый русский писатель не мог ввести в свой рассказ языческих божеств и назвать Бояна «внуком Велеса», т. е. Аполлона. Не мог он так зло и забавно насмехаться «над каким-то прежним поэтом». Мысль о том, что можно писать и без «старых словес», могла появиться тоже уже после Возрождения. Влияние латинской образованности Сенковский видел в выражении «трудных повестей (difficilium fabularum), «песнь» (латинское cantus, польское piesn) в значении поэтического творения вообще. Сенковский удивлялся, почему «бессвязность слов и мыслей», обнаруживающаяся в Слове, расценивается обычно как показатель «древности творения», «как будто древность или эпичность освобождают кого-либо или что-либо от логики».[Сенковский О. {Рец. на кн. Н. Гербель. Игорь, князь Северский. СПб., 1854}//Библиотека для чтения. СПб., 1854. Т. 124. Литературная смесь. С. 8.] Глагол «растекашется» он выводил из украинского и польского («поет с жаром»). Слово, по его мнению, — «очень хорошее в своем роде произведение питомца Львовской академии из русских или питомца Киевской академии из галичан на тему, заданную по части риторики и пиитики, и я не могу никак понять, чтобы оно было древнее времен Петра Великого. Гораздо скорее отнес бы я его к началу царствования Станислава Августа в Польше, то есть к той эпохе, когда страсть к славянской мифологии… была сильно возбуждена в той стороне». В подкрепление этой мысли Сенковский приводит ряд слов, которые он считал украинизмами или полонизмами, «не совсем искусно переделанными на русский лад». В их числе «повиты» в смысле рождены «жалость» в смысле желание, «буй» в смысле великий, «конец поля» и др. Не все этимологические наблюдения Сенковского удачны,[См. критические замечания, высказанные Р. О. Якобсоном по поводу некоторых этимологических наблюдений Сенковского (La Geste. P. 235 и след.).] но направление его поисков было очень интересным. В сочинителе Слова он видел «ритора с большим дарованием… у него много огня, много души, порой даже много красноречия. Он горячий патриот, пламенно любит старую Русь, но говорит об ее делах уже… как судья отдаленный».[Сенковский О. {Рец. на кн. Н. Гербель. Игорь…}. С. 19.] Автор воспитан «в семинарии или духовной академии: об историческом предмете он берется написать не сочинение светского покроя, но слово и дает труду своему форму слова». Любопытно предположение Сенковского о том, что в распоряжении автора Слова мог быть какой-нибудь сборник творений Бояна или сказок о Трояне. Мы теперь знаем, что действительно автор Слова держал перед собою Задонщину, где упоминался Боян.

Сомневался в древности Слова и один из исследователей русской литературы XVIII в., ученик Каченовского Н. Стрекалов. Он писал: «К XII веку относят известное „Слово о полку Игореве“, рукопись которого найдена лишь в конце прошлого столетия. К сожалению, древность и этого произведения спорный предмет. Язык неизвестного Поэта не чист, испещрен словами разных наречий; формы смешанные; но слог блестящий и поразительный. Главное же достоинство Поэмы— превосходная поэтическая живопись».[Стрекалов Н. Очерк русской словесности XVIII столетия. М., 1837. С. 22–23.]

В 1840 г. в рецензии на книгу М. Максимовича «История древней русской словесности» М. Н. Катков, тогда либерал-западник, позднее крайний реакционер, упрекал автора за пристрастие к Слову, которое «никак нельзя принять за действительный и достоверный памятник. Одно только трудно придумать, кто мог решиться на подделку и написать такую нелепицу без всякой цели». Такая, пишет он, «уродливость в языке…такая бессвязица — ни одного слова живого». Вместе с тем Катков считал, что «утверждать решительно, что это с умыслом составленная подделка, — невозможно. Мы не имеем причины думать, что это Слово возникло, действительно, около того времени, к которому оно обыкновенно относится, но что мы не имеем его в истинном виде». Ибо дошедший экземпляр «представляет нам первоначальное Слово не только в искаженном виде, но и совершенно переделанным так, что от первоначального осталось несколько следов, только отдельные клочки».[{Катков М.} {Рец. на кн. М. Максимович. История древней русской словесности} // Отечественные записки. 1840. Т. 9. С. 71–72.]

В работе, написанной еще в 1830 г. и переведенной на русский язык в 1846 г., В. А. Мацеевский относил возникновение Слова к XIV в. Песнь, полагал он, «написана польско-русским наречием и, без сомнения, явилась тогда, как влияние Польши на Русь более и более начинало обнаруживаться».[Мацеевский В. А. Очерки истории письменности и просвещения славянских народов до XIV в.//ЧОИДР. 1846. № 2. С. 27; ср.: Maciejowski W. A. Pamietniki o pi'smiennictwie i prawodawstwie slowian. Petersburg, 1839. S. 51–54.] Сейчас уже нет надобности доказывать ошибочность представления о польском влиянии на Русь XIV в.

Мацеевский был не единственным польским ученым, который сближал Слово с памятниками польской литературы. В 1836 г. Л. Лукашевич писал, что Слово написано на польско-русском наречии где-то около Киева между 1185–1200 гг.[Lukaszewicz L. Rys dziej'ow pi'smennictwa Polskiego. 1836. S. 6.] Сходные соображения высказывал М. Вишневский, датировавший Слово XII–XIII вв.,[Wiszniewski M. Historya literatury polskiej. Krak'ow, 1840. T. 1. S. 224.] и, наконец, К. Войцицкий, считавший автора поляком, жившим в окрестностях Киева.[W'ojcicki К. Historya literatury polskiej. Warszawa, 1845. T. 1. S. 208–209. Еще в 1833 г. Белов-ский назвал автора «певцом нашей земли»: Bielowski A. Wyprawa Igora na polowc'ow. Lw'ow, 1833.] Последнюю попытку объяснить наличие следов польского языка в Слове предпринял О. Гонсиоровский. Он считал, что памятник был написан на смеси «древневеликорусского с вятичско-польским».[Гонсиоровский О. Заметки о Слове о полку Игореве//ЖМНП. 1834. № 2. С. 208–209, 251–288.] Как мы видим, исследователи уже давно обратили внимание на элементы польской лексики в Слове, но верно объяснить их не могли, ибо неизвестен был ни автор этого памятника, ни время его написания. К тому же в работах В. Мацеевского, А. Ведовского, К. Войцицкого и Л. Лукашевича слышатся отзвуки националистических представлений польской буржуазно-дворянской науки XIX в.

Уже давно исследователи подметили отдельные черты белорусского языка в Слове о полку Игореве. В 1850 г. писатель В. Сырокомля (Кондратович) высказал мнение, что Слово было написано на белорусском наречии.[Kondratowiecz L. Dzieje literatury w Polsce. 1850–1851. T. 1; Кондратович П. История польской литературы. М., 1860. T. 1. С. 68–70.] П. А. Бессонов также считал, что «явно белорусские элементы» составляют в Слове «третью часть»,[Бессонов П. А. Белорусские песни. М., 1871. С. LVII.] а «творец Слова о полку Игореве — уроженец, выходец или даже житель белорусского края».[Бессонов П. А. Белорусские песни. М., 1871. С. LXIII..]

Языковые особенности Слова вызывали сильные сомнения у идеолога раннего славянофильства К. С. Аксакова. В своей книге о Ломоносове Аксаков отстаивал тезис о том, что в Древней Руси, несмотря на господство церковнославянского языка в памятниках духовной литературы, в произведениях народной литературы живой русский язык все же проявлялся, хотя подчас еще в виде ошибок «против языка церковнославянского». Но «именно этой-то жизни языка не видим мы в Слове о полку Игореве; мы видим в нем какую-то холодность, безучастие слога к жизни языка». К. С. Аксаков считал, что «Слово о полку Игореве не может быть отнесено к народным памятникам языка; церковнославянские формы глаголов встречаются с первого разу и продолжаются во всю песнь».[Аксаков К. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка. М., 1846. С. 151–152.] И мы действительно знаем теперь, что Слово написано «старыми словесами», что означало, в частности, широкое привлечение древней лексики и церковнославянских морфологических форм, о которых писал К. С. Аксаков.

Второе замечание К. С. Аксакова также было весьма существенно. «Ни по содержанию, — писал он, — ни также по языку не может быть оно отнесено к сочинениям, собственно на церковнославянском языке писанным… Язык был в периоде борьбы и волнения, и этой борьбы и волнения не видим мы в Слове о полку Игореве». Церковнославянский и русский элементы, по мнению К. С. Аксакова, присутствовали в памятнике, «но холодно, без участия друг к другу». Отсюда он делал вывод, что «язык этого Слова был составной, не живой язык того времени, которого условие, жизнь и движение обнаруживалось тогда ошибками». К. С. Аксаков готов был поэтому «усомниться в современности» памятника, но отказывается от этого, так как в нем якобы есть подробности, говорящие о его современности описанным событиям. Но раз так, продолжал он, то «сочинитель не был русским, природным, по крайней мере. Самое употребление языка это доказывает; найдя у нас два элемента речи, сочинитель воспользовался и тем и другим» как бы механически. К. С. Аксаков обращает внимание и на отсутствие в содержании Слова «элемента религиозного», и на причудливость («кудреватость») образов, якобы не соответствующих ни русскому характеру, ни русской народной поэзии.[Аксаков К. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка. М., 1846. С. 155–156.] Автором Слова К. С. Аксаков склонен был считать какого-либо заезжего грека. В целом же в его рассуждениях интересны наблюдения о сложности языкового строя памятника, которые фактически приводили к выводу о позднем происхождении Слова о полку Игореве.

Таким образом, в 30—40-х гг. были высказаны разнообразные доводы в пользу позднего происхождения Слова. Большинство из них касалось языка памятника. Далеко не все наблюдения сейчас можно назвать серьезными, что объясняется уровнем науки того времени. Р. Якобсон пишет, что у сторонников недавнего происхождения Слова в подкрепление их выводов не было «ничего, кроме каких-то кулуарных разговоров, нескольких неясных суждений в печати, смутной ссылки студента Беликова на аргументы Каченовского, которые сам профессор никогда не соблаговолил опубликовать, и, наконец, двух или трех шутовских бесед Сенковского», — их аргументы якобы «не обнаруживают ничего, кроме глубокого невежества в языке и древнерусской литературе».[La Geste. P. 35 и след.]

Однако так просто уйти от разбора очень интересного направления в русской историографии первой половины XIX в. нельзя. В условиях господства шовинистических представлений казенной науки николаевской эпохи традиции «скептического» направления в буржуазной историографии не получили сколько-нибудь серьезного продолжения, а отдельные интересные наблюдения по вопросам, связанным со Словом о полку Игореве, так и не переросли рамки подчас прозорливых догадок.

С конца 20-х гг. XIX в. обращает свои взоры к Слову о полку Игореве как замечательному произведению русской письменности А. С. Пушкин. В 1830 г. он писал: «За нами темная степь и на ней возвышается единственный памятник: „Песнь о полку Игореве“».[Пушкин А. С. Поли. собр. соч. М.; Л., 1949. Т. 7. С. 226.] В 1834 г., глубоко верно оценивая народные истоки Слова, А. С. Пушкин замечал, что «несколько сказок и песен, беспрестанно поновляемых изустным преданием, сохранили полуизглаженные черты народности, и „Слово о полку Игореве“ возвышается уединенным памятников в пустыне нашей древней словесности».[Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М.; Л., 1949. Т. 7. С. 307.] Обладая гениальной поэтической интуицией, Пушкин выделял Слово из произведений древнерусской письменности, которую он сравнивал с «пустыней». Подавляющее большинство блистательных памятников Древней Руси известно было уже в первой трети XIX в., но все они действительно резко отличаются от Слова.