Чтение онлайн

И ркоша бояре князю: «Уже, княже, туга умь полонила. Се бо два сокола слтста съ отня стола злата поискати града Тьмутороканя, а любо испити шеломомь Дону. Уже соколома крильца припшали поганыхъ саблями, а самаю опуташа въ путины железны. Темно бо б въ 3 день: два солнца помркоста, оба багряная стлъпа погасоста и съ ними молодая мсяца, Олегъ и Святъславь, тьмою ся поволокоста. На рц на Каял тьма свтъ покрыла. По Руской земли прострошася половци, аки пардуже гнздо, и въ мор погрузиста, и великое буйство подасть Хинови. Уже снесеся 18хула на хвалу 18.[18–18 Текст, близкий к Сказанию о Мамаевом побоище и восходящий к Задонщине.] Уже тресну нужда на волю. Уже 18връжеса дивь на землю 18.[18–18 Текст, близкий к Сказанию о Мамаевом побоище и восходящий к Задонщине.] Се бо готския красныя двы въспша на брез синему морю; 19звоня рускымъ златомъ 19,[19–19 Мотив Сказания о Мамаевом побоище, близкий к Задонщине.] поютъ время бусово, лелютъ месть Шароканю. А мы уже, дружина, жадни веселия».

Тогда великий Святславъ 20изрони злато слово 20[20–20 Мотив, близкий к Повести об Акире Премудром.] слезами смшено, и рече: «О моя сыновчя, Игорю и Всеволоде! Рано еста начала Половецкую землю мечи 21цвлити, a себ славы искати 21.[21–21 Мотив, близкий к Кенигсбергской летописи.] Н нечестно одолсте, нечестно бо кровь поганую пролиясте. Ваю храбрая сердца въ жестоцемъ харалуз скована, а въ буести закалена. Се ли створисте моей сребреней сдин? А уже не вижду власти силь-наго, и богатаго, и многовоя брата моего Ярослава съ черниговьскими былями, съ могуты,[Мотив Никоновской летописи.] и съ татраны, и съ шельбиры, и съ топчакы, и съ ревугы, и съ ольберы. Тии бо бес щитовь съ засапожникы кликомъ плъкы побждаютъ, звонячи въ прадднюю славу. Нъ рекосте: „Мужаимыся сами, преднюю славу сами похитимъ, а заднюю ся сами подлимъ!“. А чи диво ся, братие, стару помолодити? 23Коли соколъ въ мытехъ бываетъ, высоко птицъ възбиваетъ, не дастъ гнзда своего въ обиду 23.[Мотив Повести об Акире Премудром.] Нъ се зло — княже ми непособие[Мотив Повести об Акире Премудром.]: на ниче ся годины обратиша. Се у Рим кричатъ подъ саблями половецкыми, а Володи миръ подъ ранами. Туга и тоска сыну Глебову».

24Великый княже Всеволоде! Не мыслию ти прелетти издалеча, отня злата стола поблюсти? Ты бо можеши Волгу 24[24–24 Мотив Кенигсбергской летописи.] веслы раскропити, а Донъ шеломы выльяти.

{Аже бы ты былъ, то была бы чага по ногат, а кощей по резан}.

Ты бо можеши посуху живыми шереширы стрляти, удалыми сыны Глебовы.[Мотив Кенигсбергской летописи.]

Ты, буй Рюриче и Давыд! Не ваю ли злачеными шеломы по крови плаваша? Не ваю ли храбрая дружина рыкаютъ акы тури, ранены саблями калеными, на пол незнаем? Вступита, господина, въ злата стременъ за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святславлича!

Галичкы Осмомысл Ярослав! Высоко сдиши на своемъ златокованнмъ стол, подперъ горы Угорскыи своими железными плъки, заступивъ королеви путь, затворивъ Дунаю ворота, меча времены чрезъ облаки, суды рядя до Дуная. Грозы твоя по землямъ текутъ; отвсщяеши Киеву врата, стреляет и съ отня злата стола салтаня[Возможно, мотив из «Истории» В. Н. Татищева.] за землями. Стреляй, господине, Кончака поганого кощея, за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святославлича.

А ты, буй Романе и Мстиславе! Храбрая мысль носитъ васъ умъ на дло. Высоко плаваеши на дло въ буести, яко соколъ на втрехъ ширяяся, хотя птицю въ буйств одолти. Суть бо у ваю железный прапорзи подъ шеломы латинскими. Тми тресну земля, и многи страны — Хинова, Литва, Ятвязи, Деремела, и половци сулици своя повръгоща, а главы своя подклониша подъ тыи мечи харалужныи. Нъ уже, княже Игорю, утрп солнцю свтъ, а 27древо небологомъ листвие срони 27[Мотив, навеянный Кенигсбергской летописью.]: 28по Рсии, поСули гради подлиша 28.[Соединенные воедино мотивы Ипатьевской и Кенигсбергской летописей.] А Игорева храбраго плъку не крсити. Донъ ти, княжё клйчётъ и зоветь князи на побду. Олговичи, храбрый князи, доспали на брань.

Инъгварь и Всеволодъ и вси три Мстиславичи, не худа гнезда шестокрилци! Не побдными жребии соб власти расхытисте? Кое ваши златыи шеломы и су- лицы ляцкия и щиты? Загородите полю ворота своими острыми стрелами за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святьславлича!

Уже бо Сула не течетъ сребреными струями къ граду Переславлю, и Двина болотомъ течетъ онымъ грознымъ полочаномъ подъ кликомъ поганыхъ. Един же Изяславъ[Возможно, мотив Кенигсбергской летописи.] сынъ Васильковъ позвони своими острыми мечи о шеломы литовския, притрепа славу деду своему Всеславу, а самъ подъ чрълеными щиты на кровав трав притрепанъ литовскыми мечи, и с хотию на кроваты рекъ: «Дружину твою, княже, птиць крилы приод, а 30 зври кровь полизаша» 30.[30–30 Библейский мотив.]

Не бысь ту брата Брячяслава, ни другаго Всеволода: единъ же изрони жем- чюжну душу изъ храбра тла чресъ злато ожерелие. Унылы голоси, пониче веселие. Трубы трубять городеньскни. 27Ярославли и вси внуце Всеславли уже понизятъ стязи свои, вонзятъ свои мечи вережени 27.[Мотив, навеянный Кенигсбергской летописью.] Уже бо выскочисте изъ ддней славы. Вы бо своими крамолами начясте наводити поганыя на землю Рускую, на жизнь Всеславлю. Которою бо бше насилие отъ земли Половецкыи!

На седьмомъ вц Трояни връже Всеславъ жребий о двицю себе любу. Тъй клюками подпръся, оконися и скочи къ граду Кыеву, и дотчеся стружиемъ злата стола Киевскаго. Скочи отъ нихъ лютымъ звремъ въ =плъночи, изъ Благрада, обсися син мьгле. Утр же вазни с три кусы, — отвори врата Новуграду, раз- шибе славу Ярославу, скочи влъкомъ до Немиги съ Дудутокъ.

На Немиз снопы стелютъ головами, молотятъ чепи харалужными, на тоц животъ кладутъ, вють душу отъ тла. Немиз кровави брез не бологомъ бяхуть посяни, посяни костьми рускихъ сыновъ. Всеславъ князь людемъ судяше, кня- земъ грады ряцяше, а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше, изъ Кыева дорискаше до куръ Тмутороканя, великому Хръсови влъкомъ путь прерыскаше. Тому въ По- лотск позвониша заутренюю рано у святыя Софеи въ колоколы: а онъ вь Кыев звонъ слыша. Ащ и вща душа въ дръз тл, нъ часто бды страдаше. Тому вщей Боянъ и пръвое припвку смысленый рече: 31 «Ни хытру, ни горазду, 32 ни птицю горазду 32,[ 32–32 Возможно, мотив из «Илиады».] суда Божиа не минути» 31.[31–31 Мотив поздней редакции Даниила Заточника.]

О стонати Руской земли, помянувше пръвую годину, и пръвыхъ князей! Того стараго Владимира нельз б пригвоздити къ горамъ киевскимъ. Сего бо нын сташа стязи Рюриковы, а друзии Давидовы; нъ розино ся имъ хоботы пашутъ. Копиа поютъ на Дунай.

Ярославнынъ гласъ слышится, зегзицею незнаем рано кычеть: «Полечю, — рече, — зегзицею по Дунаеви, омочю бебрянъ[Мотив, близкий к Повести об Акире Премудром.] рукавъ въКаял рц, утру князю кровавыя его раны на жестоцмъ его тл».

Ярославна рано плачетъ въ Путивл на забрал, а ркучи: «О втр 34[Мотив, близкий к Сказанию о Мамаевом побоище.] втрило! Чему, господине, насильно веши? Чему мчеши хиновьскыя стрлы на своею нетрудною крилцю на моея лады вой? Мало ли ти бяшетъ горъ подъ облакы вяти, ле- леючи корабли на син мор? Чему, господине, мое веселие по ковылию развя?».

Ярославна рано плачетъ въ Путивл на заборол, а ркучи: «О Днепре Словутицю! Ты 35пробилъ еси каменныя горы сквозьземлю Половецкую 35.[35–35 Мотив, близкий к Задонщине и Сказанию по списку ГБЛ, собр. Тихонравова, № 238.] Ты лелялъ еси на себ Святославли носады до плъку Кобякова. Възлелй, господине, мою ладу къ мн, абыхъ не слала къ нему слезъ на море рано».

Ярославна рано плачетъ в Путивл на забрал, а ркучи: 36 «Свтлое и тресвтлое слънце!»36[36–36 Мотив, близкий к Девгениеву деянию И к Сказанию.] Всмъ тепло и красно еси: чему, господине, простре горячюю свою лучю на лад вой? 37Въ пол безводн жаждею имь лучи съпряже, тугою 37[37–37 Мотив Кенигсбергской летописи.] имъ тули затче».

Прысну море полунощи. Идутъ сморци мьглами. Игореви князю Богъ путь кажетъ изъ земли Половецкой на землю Рускую, къотню злату столу. Погасоша вечеру зари. Игорь спитъ. Игорь бдитъ. Игорь мыслию поля мритъ отъ великаго Дону до малаго Донца. Комонь въ полуночи, Овлуръ свисну за ркою; велить князю разумти. «Князю Игорю не быть!» кликну. Стукну земля, въшум трава. Вежи ся половецкии подвизашася. А 37Игорь князь поскочи 37[37–37 Мотив Кенигсбергской летописи.] горнастаемъ къ тростию и блымъ гоголемъ на воду. Въвръжеся на бръзъ комонь и скочи съ него босымъ влъкомъ. И потече къ лугу Донца, и полет соколомъ подъ мьглами, избивая гуси и лебеди завтроку, и обду и ужин. Коли Игорь соколомъ полет, тогда Влуръ влъкомъ потече, труся собою студеную росу: претръгоста бо своя бръзая комоня.

Донецъ рече: «Княже Игорю! Не мало ти величия, а Кончаку нелюбия, а Руской земли веселиа». Игорь рече: «О Донче! Не мало ти величия, лелявшу князя на влънахъ, стлавшу ему зеленую траву на своихъ сребреныхъ брезхъ, одвавшу его теплыми мъглами подъ снию зелену древу, стрежаше его гоголемъ на вод, чайцами на струяхъ, чрьнядьми на ветрхъ». Не тако ли, рече, рка Стугна, худу струю имя, пожръши чужи ручьи и стругы, ростре на кусы уношу князю Ростиславу. «Затвори, Днпръ, темн берез», — плачется мати Ростиславля по уноши князи Ростислав. Уныша цвты жалобою, и древо с тугою къ земли приклонилось.