Чтение онлайн

В работе по значению функций союза «а» в древнерусском языке И. А. Попова пришла к выводу, что в Слове о полку Игореве можно обнаружить довольно стройную систему значения этого союза «с одной стороны, очень близкую к современной, с другой — отражающую глубокую древность».[Попова И. А. Значение и функции союза «а» в древнерусском языке. Рукопись канд. дис. С.170] Автор отметила скупость употребления этого союза. Если, например, в Хождении Афанасия Никитина союз «а» встречается 437 раз в тексте из 31 700 печатных знаков, а в «хождениях» Даниила и Антония на некоторых страницах «а» составляло более 10 % всех слов, то в Слове из 14 200 печатных знаков оно встречается всего 58 раз. Это, продолжает И. А. Попова, свидетельствует о наличии определенной литературной выучки и литературной книжной традиции, питавшей язык автора Слова. «Краткость, — пишет она, — простота синтаксических конструкций „Слова“ местами почти пушкинская. Это говорит не только об исключительном поэтическом даре автора, но и причастности его к существовавшей в его время литературной традиции».[Попова И. А. Значение и функции союза «а» в древнерусском языке. Рукопись канд. дис. C.120] Но если простота синтаксических конструкций в Слове местами почти пушкинская, а автор причастен к существовавшей в его время литературной традиции, то вряд ли можно эту традицию относить далеко за пределы времени, когда жил А. С. Пушкин.[учтем при этом, что некоторые из архаических конструкций Слова с «а» навеяны были Задонщиной («а любо испити шеломом Дону») или появились в результате стилизации.]

Недавно сравнительное рассмотрение некоторых особенностей грамматического строя Слова о полку Игореве и Задонщины стало темой специального исследования А. Н. Котляренко.[Котляренко. Сравнительный анализ. С. 127–196.] В ходе его автор пришел к двум основным выводам: 1) Задонщина не была источником некоторых явлений в морфологии и синтаксисе Слова о полку Игореве»; 2) Задонщина «возникла не без влияния Слова о полку Игореве» и отразила грамматический строй, характерный для русского языка конца XIV в., тогда как Слово о полку Игореве является «памятником старшей поры древнерусской письменности».[Котляренко. Сравнительный анализ. С. 128, 196 и др.]

Первый вывод в самой общей форме у нас не вызывает сомнений, хотя бесспорно также и то, что в обоих памятниках есть и сходные черты морфологии и синтаксиса. Однако грамматический строй Слова взят не из Задонщины, а основан на нормах позднего церковнославянского языка, известных «Грамматике» Мелетия Смотрицкого.[Удивительно, что Ф. П. Филин вслед за А. Н. Котляренко продолжает в споре со мной говорить, что Слово не может быть поздним памятником, так как его грамматическая система древнее, чем Задонщины (Рыбаков, Кузьмина, Филин. Старые мысли. С. 169–170), тогда как я писал о нормах Мелетия Смотрицкого, которыми руководствовался автор Слова (Зимин А. Когда было написано «Слово»?//ВЛ. 1967. № 3. С. 146).]

Сложнее обстоит дело со вторым выводом. Он нам представляется недоказанным в силу того, что методика исследования А. Н. Котляренко вызывает самые решительные возражения. В основу изучения грамматического строя Задонщины А. Н. Котляренко положил список Ундольского середины XVII в., который, по его мнению, «ближе всего к оригиналу».[Котляренко. Сравнительный анализ. С. 130.] Уже этот тезис не может быть принят, ибо в морфологии и синтаксисе списка Ундольского языковые явления XVII в. отразились не в меньшей степени, если не в большей, чем черты конца XIV–XV в. Удивительно и то, что А. Н. Котляренко ни одним словом не обмолвился об исследовании Л. Матейки, который в результате сравнительного анализа синтаксических явлений в Задонщине пришел к выводу, что список Ундольского через не дошедшие до нас тексты восходит к протографу списка К-Б.[Matejka L. Comparative analysis of Syntactic Construction in the Zadon's'cina // American Contributions to the Fifth International Congress of Slavists. Sofia, 1963. The Hague, 1963. P. 383–402.] Никакой истории текста и грамматических особенностей списков Задонщины в работе А. Н. Котляренко мы не найдем, а отождествление списка У с архетипом Задонщины приводит и его к серьезным заблуждениям. Так, А. Н. Котляренко подчеркивает, что если в Слове перфект встречается редко (11 % всех форм прошедшего времени), то в Задонщине «увеличивается употребление форм перфекта до 40 % общего количества форм прошедшего времени».[Котляренко. Сравнительный анализ. C. 137.] Но речь идет не об особенности Задонщины, а о списке У, «тогда как в Кирилло-Белозерском списке в соответствующих предложениях обычно употребляется аорист или чаще всего соответствия совсем недостает».[Matejka L. Comparative analysis… P. 401. Дефекты методики работы А. Н. Котляренко видны на приведенном им одном примере, который якобы представляет «особый интерес». Здесь, по его мнению, «в памятнике конца XIV в. аорист был заменен перфектом — еще одно подтверждение, что автор „Задонщины“ использовал „Слово о полку Игореве“», однако текст «положили есте головы» читается только в И1 и У, а в К-Б аорист «покладоша головы». Поэтому А. Н. Котляренко добавляет: «впрочем, возможно, что и в „Задонщине“ первоначально был аорист» (Котляренко. Сравнительный анализ. С. 138), зачеркивая тем самым свой предыдущий вывод.]

А. Н. Котляренко пишет: «В Задонщине употребляется трехчленная формула отрицательного сравнения; в „Слове о полку Игореве“ встречаем только двучленное отрицательное сравнение».[Котляренко. Сравнительный анализ. С. 193.] Но это также относится к списку У, ибо в К-Б есть и двучленное сравнение («не орли слетошася, съехалися все князи», «тогда же не тури возрыкають… взопаша избиении»).

Противопоставляет А. Н. Котляренко и употребление начинательного союза «и» в Задонщине (45 случаев) и в Слове (4 раза).[Котляренко. Сравнительный анализ. С. 184.] Но и в данном случае речь снова должна идти лишь о списке У, ибо в К-Б начинательный союз «и» известен только в двух случаях.

Говоря о союзе «а», А. Н. Котляренко подчеркивает, что, в отличие от Задонщины, в Слове он встречается редко.[Котляренко. Сравнительный анализ. С. 183.] Но в списке К-Б мы встречаем его также всего 9 раз, причем в 6 случаях в формуле «а ркучи», имеющейся в Слове. К тому же закономерности употребления этого союза, как мы уже отмечали, связаны с историей литературного языка и стилистики, свидетельствуя о позднем происхождении Слова.

Второй серьезный дефект методики А. Н. Котляренко заключается в том, что он фактически априори исходит из тезиса о древности языкового строя Слова, а не доказывает его. Он даже проходит мимо тех явно поздних черт, которые отмечал в свое время С. П. Обнорский. А. Н. Котляренко не ставит вопроса о том, что черты грамматического строя Слова могли объясняться не древностью памятника, а нормами книжного церковнославянского языка.

Так, он повторяет утверждение о том, что постоянное употребление флексии — аго дает основание говорить о Слове как о памятнике «старшей поры древнерусской письменности».[Котляренко. Сравнительный анализ. С. 135.] Он склонен препозицию — ся в Слове также относить за счет древности Слова, забывая, что она может объясняться и другими причинами.[Котляренко. Сравнительный анализ. С. 144. См. об этом: Иванов, Топоров. К проблеме достоверности. С. 74–75.]

Таким образом, несостоятельность методических приемов исследования делает, на наш взгляд, выводы А. Н. Котляренко бездоказательными.

Морфологические и синтаксические явления Слова о полку Игореве не дают никаких достаточных оснований, чтобы связывать их только с грамматическим строем русского языка XII в. В них несомненно можно обнаружить поздние следы. Все грамматические формы Слова отлично могли быть известны книжнику XVII–XVIII вв., в языке которого сказывались бы следы украинских диалектных явлений.

Новые аспекты изучения Слова о полку Игореве открываются благодаря применению математических приемов исследования. В этом плане заслуживает внимания работа Г. А. Лесскиса, показывающая зависимость между размерами предложения и характером текста.[Лесскис Г. А. О зависимости между размером предложения и характером текста//ВЯ. 1963. № 3. С. 92—112.] По всем приведенным автором показателям Слово о полку Игореве близко к произведениям XVIII в., а Задонщина ближе находится к памятникам древнерусской литературы.[Повесть о Савве Грудцыне, как показала Н. А. Бакланова, следует датировать началом XVIII в. (Бакланова Н. А. К вопросу о датировке «Повести о Савве Грудцыне»//ТОДРЛ. М.; Л., 1953. Т. 9. С. 443–459). Повесть о Петре и Февронии, как показывают специальные исследования В. Ф. Ржиги, А. И. Клибанова и других исследователей, написал Ермолай-Еразм в середине XVI в. {См. также: Повесть о Петре и Февронии / Подгот. текстов и исследование Р. П. Дмитриевой. Л., 1979. С. 95—118.}] Приведем некоторые данные автора, дополнив их подсчетами слов в Повести о походе 1185 г. из Ипатьевской летописи.

По пяти показателям из шести Слово о полку Игореве стоит ближе к памятникам XVIII в., чем Задонщина. Шестой показатель дает для обоих памятников примерно одну и ту же картину (37.0 % и 36.7 %). В четырех случаях Слово ближе к памятникам XVIII в., чем все приведенные произведения древнерусской литературы. В двух последних случаях Задонщина дает показатели, более близкие к памятникам XVIII в. в целом. Однако у Слова о полку Игореве большее сходство с «Путешествием» А. Н. Радищева, написанным в 1790 г., т. е. примерно тогда, когда, по нашим наблюдениям, появилось и само Слово.

По первым двум показателям Слово о полку Игореве ближе к памятникам XVIII в. по сравнению с Задонщиной и другими древнерусскими повестями. По третьему показателю Слово ближе всех памятников именно к «Путешествию» Радищева, что даже показательнее, чем общая картина для всех произведений XVIII в. Во всех трех случаях Повесть 1185 г. дает размеры, более близкие к Задонщине, чем к Слову.

Таковы некоторые данные сравнения Задонщины со Словом и памятниками XVIII в. согласно исследованию Г. А. Лесскиса.

В связи с обсуждением настоящей работы Г. А. Лесскис высказал ряд интересных замечаний. В частности, он считает, что использование первого из двух показателей (соотношение трех основных компонентов) непродуктивно, так как по его наблюдениям, «соотношение речи персонажей в прозаическом художественном произведении — явление глубоко индивидуальное, зависящее от жанра и от манеры автора и едва ли зависящее от эпохи». Зато второй показатель (распределение предложений в зависимости от их размеров), по мнению Г. А. Лесскиса, заслуживает самого пристального внимания. Он обследовал дополнительно еще 4 произведения древнерусской литературы («Сказание о Борисе и Глебе», «Повесть о походе Игоря Святославича», «О житии в. кн. Дмитрия Ивановича» и «Взятие Цареграда»).[Видимо, речь идет о «Слове о житии великого князя Дмитрия Ивановича» и «Повести о взятии Царьграда крестоносцами в 1204 г.».] И «полученные результаты еще более разошлись с показателями „Слова“»; размах колебаний от 17.1 до 39.3 при среднем размере предложений 28.0. Таким образом, средние размеры предложения по 8 произведениям древнерусской литературы составляют 23.8 при колебаниях в интервалах от 17.1 до 39.3.[АН СССР. Отделение истории. Отзывы на рукопись А. А. Зимина, л. 90–91.] Все это только начало. Привлечение других показателей может значительно расширить диапазон исследования стиля Слова о полку Игореве на фоне произведений русской литературы XII–XVIII вв.