Чтение онлайн

Так, флексия «аго»[По мнению А. Н. Котляренко, употребление флексии «аго» «легко объясняется сознательным стремлением придерживаться церковнославянской формы склонения» (Котляренко А. Н. «Задонщина» как памятник русского языка конца XIV в.//Учен. зап. ЛГПИ. Л., 1956. Т. 15. Ф-т языка и литературы. Вып. 4. С. 152). Позднее, как мы увидим далее, А. Н. Котляренко охотно привлекал флексию «аго» для доказательства древности Слова.] и двойственное число[На 47 случаев правильного употребления двойственного числа мы насчитываем не 9, как А. В. Исаченко (см. его статью: Двойственное число в «Слове о полку Игореве» // Заметки к Слову о полку Игореве. Белград, 1941. Вып. 2. С. 38), а более 20 случаев неправильного, что говорит о недостаточном знании автором Слова этой морфологической особенности церковнославянского языка. Вот эти случаи: «тии бо два», «убуди» на с. 21; «два солнца», «съ нимъ», «подасть» на с. 25; «одолсте», «пролиясте», «храбрая сердца… скована… закалена», «створисте» на с. 26; «рекосте», «мужаймся», трижды «сами» на с. 27; «злачеными шеломы», «плаваша» на с. 29; «васъ» на с. 31. О двойственном числе в Слове см. также: Bida С. Linguestic Aspects of the Controversy over the Authenticity of the Tale of Igor’s Campaign//Canadian Slavonic Papers. Toronto, 1956. T. 1. P. 80.] могут быть выводимы и не из практики живого языка XII в., а из особенностей церковнославянской морфологии, которой пользовался автор Слова о полку Игореве.[А чтение «Влъз», как полагает Н. И. Толстой, — след распространения гиперцерковнославянизма, характерного для норм, возникших уже после второго южнославянского влияния.] Двойственное число отлично известно «Грамматике» Мелетия Смотрицкого. А как известно, «целые поколения русских образованных людей учились по Грамматике Смотрицкого».[Исаченко А. В. Двойственное число… С. 45. Споря с тезисом о близости грамматического строя Слова и Мелетия Смотрицкого, Ф. П. Филин говорит, что позднему церковнославянскому языку свойственны «неполногласные формы, сочетания жд, шт(щ)», а в Слове «картина… совершенно иная» (Рыбаков, Кузьмина, Филин. Старые мысли. С. 171). Но он, к сожалению, не обратил внимания, что в Слове есть аналогичные явления: прихождаху, вижду.]

К тому же двойственное число часто встречается в Ипатьевской летописи. Так, под 1185 г. находим: «посласта», «идяста», «поидоста», «роспустяста». Из форм Слова там находим «ваю», «в», «наю» (1170 г.), «рекоста» (1071 г.).[Ошибочное употребление множественного числа вместо двойственного в Слове иногда объясняется следованием его источнику. Например, «два солнца» (так в Задонщине), «мужаймся» (Ипатьевская летопись под 1068 г.).] Так что автор этого произведения имел перед собою в этом отношении образец, которому он следовал, причем часто с ошибками.

Так, обращаясь к Рюрику и Давыду, автор Слова говорит: «не ваю ли злачеными шеломы по крови плаваша? Не ваю ли храбрая дружина рыкаютъ акы тури».

B. Н. Перетц, а за ним Д. С. Лихачев, вставляет слово «вой» («не ваю ли вой»). Но рядовые «вой» золоченых шлемов не носили. При этом все равно местоимение двойственного числа в обоих случаях дано неверно. Автор недостаточно разбирался в склонении местоимений, использовав форму «ваю» в обоих случаях в смысле «ваши» (надо: «злаченые» вместо «злачеными»). Он к тому же употреблял личное местоимение в значении притяжательного. Это тоже странно. В общем, картина примерно та же, что мы наблюдали выше, разбирая характер ошибок, допущенных автором Слова при использовании лексики Ипатьевской летописи.

А. В. Исаченко удивляется, что в Слове почти не встречается форм двойственного числа из рассказа Лаврентьевской летописи о походе Игоря на половцев. В частности, там находим ошибочное «их» вместо правильного «ею» летописи.

Но основным источником сведений Игоревой песни было повествование не Лаврентьевской, а Ипатьевской летописи, где этой формы в рассказе 1185 г. мы не находим.

Недавно В. Ташицкий обратил внимание на появление элемента «л» перед суффиксом «ичь» в патронимических формах Слова[Taszycki W. 1) Les formes patronymiques insolites dans le Slovo d’Igor//RES. 1959. T. 36. P. 28; 2) Niezwykle formy patronimiczne w Slowo o wyprawie Igora//Onomastyca. Wroclaw; Krak'ow, 1960. Rocz. 6. Zesz. 10–11. S. 193–200. Ср.: Якобсон Р. О морфологическом составе древнерусских отчеств // Jakobson. Selected Writings. P. 520–527.] (Святославлич, Вячеславлич). Нагромождение этих форм, по его мнению, выдавало автора, намеренно архаизирующего свой язык (ибо в Повести временных лет по Лаврентьевскому списку 1377 г. эта форма уже почти не встречается). Возражая Ташицкому,

А. В. Соловьев справедливо указал, что форма на «славлич» встречается довольно часто в Ипатьевской летописи (40 случаев).[Соловьев А. В. Русичи и русовичи. С. 295–296.] Это наблюдение А. В. Соловьева подтверждает то, что составитель Слова хорошо знал языковый строй Ипатьевской летописи. Форма на «влич» встречается в Слове 11 раз: «Святъславлич» (9 раз), «Вячеславлич» и «Гориславлич». Но «Святославлича» мы находим в Ипатьевской летописи именно под 1185 г. По этому образцу сделаны и последние два случая.[В Новгородской 1 летописи, очевидно, стояло «Гориславич» (см. под 1232 и 1240 гг.).]

В формах существительных Слова о полку Игореве мы обнаруживаем очень много поздних явлений. Новая флексия (взята из слов с основой на — и) характерна для существительных с окончанием на — о в родительном падеже ед. ч. (например, «Дону», «плъку» и др.).[Обнорский. Очерки. С. 150. Форма «Лукуморя» (вместо «Лукиморя»), по мнению О. В. Творогова, просто ошибочна (Слово-1967. С. 496).] В Слове, как правило, встречаются сравнительно поздние формы существительных на — и род. ед., им. и вин. мн. ч. женского рода и вин. мн. ч. мужского рода (галици, вежи и др.). Старое русское падежное окончание на — у существительных со смягченным согласным в исходе представлено только двумя случаями: «двице» (род. ед.) и «усобиц» (вин. мн.).[Обнорский. Очерки. С. 152.] В Слове вспоминаются «първыхъ временъ усобиц», а затем по летописи поединок Редеди с Мстиславом, известным летописи. Как известно, в летописи рассказ о «первых временах» Древней Руси начинается с картины взимания дани варягами и хазарами, изгнания варягов славянами, которые «почаша сами в соб володти… и быша усобиц в них».[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 14.] Летописное «усобиц» совпадает с формой Слова о полку Игореве. Кстати, именно из этого летописного фрагмента взято в Слово сообщение о платеже дани «по бл… от дыма». Впрочем, окончание на — может быть также украинизмом, характерным для языка автора Игоревой песни. Прилагательные в Слове в род. ед. ч., им. и вин. мн. ч. женского и род. и вин. мн. ч. мужского рода даются с окончанием на — я, т. е. по славянским нормам[См.: Обнорский. Очерки. С. 152.] (принятым, кстати, и в литературе XVIII в.), но отличающимся от норм, принятых для существительных. Это расхождение в нормах также не свойственно для древнерусского языка.

Из изолированных фактов архаических форм Слова С. П. Обнорский приводит существительные «пустыни» им. ед. ч. и «дни» род. ед. ч.[См.: Обнорский. Очерки. С. 155.] Однако первый случай, возможно, является опиской, происшедшей ввиду сходства букв «и» и «я» в скорописи XVIII в.[Об этом см. также главы III, VII.] Форма же «другаго дни» близка к обычным народным и книжным оборотам.[Барсов. Слово. Т. 3. С. 193.]

Разбирая выражение «връху древа», H. М. Дылевский писал, что форма «връху» в сочетании с генитивом воспроизводит старославянскую конструкцию. Он считает, что эту форму, бытующую в древнерусской письменности, никакой автор XVIII в. повторить бы не смог.[Дылевский H. М. Заметки к «Слову о полку Игореве» // Известия на Института за български език. София, 1968. Кн. 16. С. 269–279.] Это заблуждение, ибо подобная форма была не только широко бытовавшей в Древней Руси, но и хорошо известной в Библии.[Ср. «возложи его на жертвенник верху дров» (Быт. 22: 9), «ношашеся ковчег верху воды» (Быт. 7: 18), «возложиша верху главы его» (Мф. 27: 37), «верху горы стоя» (Мф. 5: 14).] Отсюда-то ее и мог почерпнуть составитель Игоревой песни.

В Слове можно найти книжный тип склонения существительных с основой на — ес-: «на небес», «старыми словесы», однако «тла», «тлу», «тл».[Обнорский. Очерки. С. 155.] На подобную книжную норму на примере «слово» дает Мелетий Смотрицкий, предлагая «тло» склонять по второму склонению.[Смотрицкий. Грамматика, л. 108 об., 116–116 об.] Замена окончания «и» на «» в слове «небес» могло объясняться и особенностями украинской орфографии.

В Слове обнаруживается устойчивость звательной формы существительных («О Руская земле», «Великий княже Всеволоде» и др.).[Исключение «Инъгварь и Всеволодь и вси три Мстиславичи».] Эта форма чрезвычайно распространена и в поздней (XVII–XVIII вв.) литературе, как русской, так и украинской.

В слове «шеломя», как установил С. П. Обнорский, мы встречаемся с суффиксальным элементом вторичного происхождения (-ян-, а не — ен-, ср. «шеломянем»). Это также явление позднее, которое С. П. Обнорский стремился «нейтрализовать» ссылкой на то, что оно «могло содержаться в промежуточном списке».[Обнорский. Очерки. С. 155.] Надо сказать, что от гипотезы С. П. Обнорского о промежуточных списках Слова постепенно отказываются даже сторонники раннего происхождения памятника.[Панъкевич И. Два вопроса, связанные с дискуссией про Слово о полку Игореве // Slavia. 1956. Ro'c. 25. Se's. 1. S. 60–62.] Другой суффикс — ядь (-адь), встречающийся в Слове («чернядь»), хорошо известен живому украинскому языку.[Виноградова В. Л. «Слово о полку Игореве» и «Задонщина» по некоторым данным морфологии //Слово. Сб.-1962. С. 256, 260, 262.]

«Нового типа образование» находит С. П. Обнорский и в существительном «стремень»: [С. П. Обнорский считает эту форму слова «стремень» образованием нового типа, диалектного происхождения, попавшим в Слово под пером «последнего его переписчика» (Обнорский. Очерки. С.155.] «въступи въ златъ стремень» (в Задонщине — «стремя»), «ступаетъ въ златъ стремень», «вступита… въ злата стремень». Для автора Игоревой песни «стремень» — слово мужского рода. Отсюда и грубые ошибки в согласовании с прилагательными, и ошибочная форма двойственного числа.[С. П. Обнорский говорит в данном случае о «порченом контексте» Слова.] Примеры с употреблением у прилагательных и местоимений форм именительного падежа мн. числа мужского рода в функции женского рода (например, «они же сами княземъ славу рокотаху», «страны ради, гради весели») С. П. Обнорский также считает унаследованными «от промежуточного списка памятника».[Обнорский. Очерки. С. 154.]

С. П. Обнорский отмечает также «архаические образования форм дательного, творительного, местного падежей мн. числа (с отсутствием новых форм на — амь, — ами, — ахъ). Впрочем, здесь неясна форма тв. мн. цепи («молотятъ цепи харалужными») вместо „цепьми“».[Обнорский. Очерки. С. 154–155.] Однако в данном случае мы можем иметь дело не просто с «архаическими образованиями», а с нормами церковнославянского языка. Новую морфологическую структуру можно обнаружить в прилагательном «каменный» (вм. «камянъ»), в род. мн. ч. «князей» (вм. «князь»).[Обнорский. Очерки. С. 165, 169.] В местоимениях 2-го лица и возвратных абсолютно преобладание дательного и местного ед. ч. с гласным е, а не о в корне (теб, себ). В этом также С. П. Обнорский усматривает «позднейшее наслоение».[Обнорский. Очерки. С. 157.]